Старики говорили, что когда-то случалось примерно такое, но чтобы так вот именно, как в этом году, — не помнили. Разделились во мнениях на этот счет и газеты. Одни утверждали, что подобное бывает раз в столетие. И приводили тут же тому примеры, когда такое было. Другие писали, что случается такое еще реже — через полтораста лет, — и тоже указывали годы. Но пока шла полемика, подули такие сильные и холодные юго-восточные ветры, что люди оделись в зимнее. Чудно как-то получается: в затишке солнце припекает, а на юру ветер знобит. А главная-то беда не в этом, а в том, что пашни и огороды выветриваются. Боронованием всю влагу не удержишь. Тут не то что синоптики — бывалые хлеборобы и агрономы растерялись: ну-ка угадай теперь сроки сева. А он знай себе дует день, и другой, и третий. Эдак всю влагу из земли выдует.
Наконец наступил день, когда ждать больше нельзя. Посевную надо начинать — в этом мнении сходилось явное большинство сельчан. Да и район уже забеспокоился: что сидите. Соседи вон начали? А и вправду: и «Луч», и «Октябрь» еще вчера вышли в поле. И ветер стал утихать. Снова потеплело.
Завтра выезд. Но уже накануне вечером собрали летучку. В кабинете Романцова — командиры всех подразделений, всех участков. Еще раз уточняются технологические карты, нормы выработки, подсчитываются люди. На учете каждый человек, машина, агрегат. Все озабочены одним: как бы чего не упустить, не забыть. До позднего вечера сидели. Советовались, доказывали, спорили. А Романцов с Головановым да Самохиным — те просидели чуть ли не до полночи.
— Ну, все, — Романцов устало поднялся из-за стола. — Завтра, как и договорились: я — во втором, ты — в третьем, а ты — в первом отделении. А теперь отдыхать…
Коротка весенняя ночь, а для Романцова она еще короче. Ни свет ни заря поднялся директор по старой армейской привычке. Еще никто, кажется, и не выходил из дому. Разве лишь доярки раньше директора поспешали на ферму. Да и тех он увидел, как шли гурьбой к речке-безымянке.
— Доброе утро, девчатоньки!
— Здравствуйте, Алексей Фомич!
Улыбаются молочницы. То ли заря на щеках играет, то ли так только кажется Фомичу. Особенно вон у той, Валентины Буряк, что бордовый платок по самые темные брови надвинула.
Прошел Романцов на совхозный двор. Посмотрел машины. Часть техники еще позавчера отправили на дальние поля, на боронование; на ближние пойдет сейчас своим ходом. Зашел в кабинет: очки вчера впопыхах забыл, оставил на столе. А без них директор что без рук.
В коридор вошел — стучит кто-то уже в соседнем большом зале. Заглянул — Самохин бланки листов-«молний» в трубку сворачивает.
— Здорово, парторг.
— А-а, не спится, — поздоровался Самохин. — «Молнии» сегодня по отделениям выпустим, — пояснил он.
— А зачем четыре?
— Так четвертая общесовхозная будет, чтоб итоги подвести, обобщить.
Романцов понимающе махнул рукой, опустил мохнатые брови: дескать, как это я сам не догадался.
Когда Алексей Фомич спустя несколько минут вышел, чтобы заскочить домой и, хотя бы не перекусить, то выпить чаю, — во дворе второго отделения уже было многолюдно. Слышались голоса механизаторов, смех, шутки. У трактора с навесом, где столпилось особенно много людей, — вдруг затарахтел мотор. Сизые клубы дыма вместе с хлопками кучно вырывались из трубы, таяли в утреннем воздухе.
Директор торопливо зашагал к дому. Вошел на кухню, наскоро выпил стакан крепкого чаю с пирогом. Он любил чай с пирогами. На предложение жены съесть яичницу или котлеты, сказал: некогда — и ушел со двора, за угол палисадника, где, как и было условлено, его ждал Пашка Лемехов.
— На второе отделение, — сказал Романцов, поздоровавшись, — а по пути завернем в зерносклад.
— Есть в отделение и по пути на склад. Натурально к конторке? — уточнил Лемехов.
— Можно и натурально, только к конторке обязательно, — улыбнулся в усы директор.
Узнав, что семенное зерно отпущено всем в нужном количестве, как и было намечено, он успокоился. Привык доверять, но и проверять. И это никогда не мешало. Наоборот, мало ли бывает и не от злого умысла.
— Отсюда брали? — спросил он девушку-лаборантку.
Та утвердительно кивнула головой.
— Ну-ка, доченька, дай пробу.
Романцов долго держал на ладони зерно, внимательно его рассматривал. То снимал очки и подносил ладонь к самым глазам, то — наоборот, надевал их и вытягивал перед собой руку.