Чуда не произошло. Больше того — Наталья его просто не узнала. Вернее, узнала не сразу. После обычных вопросов и таких же обычных ответов сопровождающий Калюжного врач давал такие же привычные пояснения. А Павел Петрович смотрел не на больную, а в «историю» ее болезни, боясь все еще почему-то взглянуть на нее. Наконец взгляды их встретились. В глазах ее, таких же светлых, он уловил любопытство, сменяющееся чувством удивления.
— Вы… Павел Калюжный?..
— Он самый, — подтвердил Павел Петрович, подыскивая слова, — один из самых недисциплинированных учеников восьмого класса.
Наталья слегка побледнела:
— Вот так встреча. Кто знал, что так вот…
— Ни трагедии, ни тем более даже беды никакой не случилось, — нарочито бодрым голосом проговорил Калюжный. — Ну-ка-те, дайте взглянуть…
Он приоткрыл простыню с плечей Илюхиной, щелкнул пальцами:
— М-да, промокание… Когда меняли повязочки?
— Только что позавчера.
— Температура?..
— Тридцать семь и четыре.
— Так-так, чем мы тут пользуем? — листал Калюжный историю болезни. — Та-а-к… Полюглюкин — хорошо, так — чемодез, плазма… Чередуете с кровезаменителями — хорошо.
— Беспокоит нас, Павел Петрович, давление.
Калюжный как-то безразлично взглянул на собеседника. Он задумчиво уставился в бумаги и, казалось, не слушал врача. Наконец он повернул голову, потрогал рукой промокшие повязки.
— Меня беспокоит эта мокрота. Давайте, пожалуй, снимем. Передайте, чтобы прежде чем снимать, обязательно смочили повязки как следует новокаином, и — пригласите меня. Будет все в порядке, — ободряюще посмотрел Калюжный на Наталью, выходя из палаты. — Мы — вернемся…
С того дня все чаще и чаще стал бывать в палате, где лежала Наталья, заведующий отделением. И не потому, конечно, что Илюхина была самой тяжелобольной. Поначалу разговор их был коротким, сухим, а постепенно перерастал в длительные беседы, какие случаются у людей когда-то близких, а потом надолго потерявших друг друга и снова встретившихся. Калюжный больше рассказывал о себе, чем спрашивал о ее жизни, о чем он знал кое-что со слов Митрия. Он посвящал ее в подробности своих студенческих лет, работы в далекой Якутии, жизни в Сибири, рассказывал о трагедии, которую пришлось пережить четыре года назад…
Часто беседы их перемежались с рассказами о событиях неизвестных друг для друга, с воспоминаниями, связанными взаимным участием в школьных делах далеких юношеских лет. Начиналось это обычно с неизменного:-«А помнишь…»
— А помнишь, — светлея глазами, говорила Наталья, — когда ты съехал с Лысой горы, что у Корабельного леса?
— Как же, помню…
— Страшно было?..
— Сейчас не помню, наверное.
— А стихи какие мне писал?
— Грешен, писал…
Однажды, во время перевязки, Калюжный был в каком-то особенно приподнятом настроении. Он осмотрел ожог и, прищелкивая пальцами, сказал:
— Вот и налет показался… неплохое образование… Этак и к выписке дело пойдет. Я ж говорил, что до свадьбы все заживет. До нашей свадьбы…
Калюжный заговорщицки оглянулся на дверь, за которой только что скрылась медсестра.
Наталья промолчала, но она почувствовала вдруг, что бледнеет.
Временами полулежа в постели, Илюхина подолгу держала перед глазами книгу, но взгляд ее был устремлен в неопределенное пространство. Она думала, но мысли ее так же были неопределенными, как и содержание книги, которую она прочла почти до половины, и не могла толком понять, о чем говорится в ней. Думала она и также не могла и понять того, почему у такого человека, как Павел Калюжный, жизнь, как ей казалось, тоже не удалась, не сложилась. «Ну, ладно, у меня, — рассуждала она, — у меня — другое дело, а он — способный (это еще тогда, в школе ясно было) — закончил институт, а вот не везет. А что, собственно, не везет? Погибла жена? Это — плохо. Умерла мать — тяжело. Ну, так это у всякого может случиться… Жизнь — есть жизнь. А так — у него все впереди. Главное — молод еще… «О нашей свадьбе», — вспомнились ей его слова. — О том ли это, что и мне и ему надо находить спутника в жизни… Или?..»
Последнее время Наталья почувствовала действительно некоторое облегчение. За эти утомительные дни беспрерывного лежания ей окончательно опостылела больничная койка, и она, пользуясь советом лечащего врача, стала все чаще подниматься, а потом и прогуливаться — сначала по палате, после — по затемненному прохладному коридору.