Даниловне по-матерински было жалко солдат. Особенно беленького парнишку-танкиста. Подлечат его — и опять на фронт. А ему-то и годов всего — небось и двадцати еще нет, думала она. Ей так же было жалко и того другого. Она только теперь вспомнила, что не расспросила его, откуда он родом. Даже имени его не узнала. А сам он все больше молчал. Характер, видно, такой. Не то что этот Федор из-под Арзамаса. Тот все рассказал: отец воюет, мать-учительница с сестренкой и братишкой остались… А этот все молчал. Да и как заговоришь, когда боль такая. Да и мысли какие могут быть веселые, если гадать приходится: останется нога целой или отнимут? Чего уж тут хорошего. А парень тоже молодой. На каких-нибудь два-три года, может, и постарше Федора…
«Как-то там мой Андрюшка? Может, так вот же, как эти ребята. А может, и того хуже? Четвертый месяц ни слуху ни духу…» — Даниловна всхлипнула, вспомнив своего средненького, двадцатилетнего сына. И тут сразу же подняла голову Настёнка. Она отложила ножницы с шерстяной вязкой, подошла к матери:
— Это что еще такое? Как мы договорились.
— Все, все, доченька, не буду.
У них уговор такой: не плакать.
— Все, все. — Даниловна вытерла глаза кончиком передника, вышла из горницы.
Настёнка тоже думала в это время о них. Ей представлялся весельчак-танкист выздоровевшим. И ей хотелось, чтобы он скорее выздоровел. Иначе он вряд ли пришлет ей письмо. Нет, из госпиталя он ни за что не станет писать. Это Настёнка чувствовала своим девичьим сердцем. Он обязательно напишет, но напишет непременно с фронта, с фронтовым приветом… Она представила себе, какой тугой треугольник получит от Феди-танкиста, и ей хотелось, чтобы случилось это как можно скорее.
Шло время. Однажды, когда Настёнка была в огороде, а Даниловна перебирала во дворе вынесенную из погреба прошлогоднюю картошку, у их подворья опять остановилась машина и в калитке появился военный. Даниловна сразу узнала в нем того, в очках, которого звали Виктором Ксенофонтовичем.
— Здравствуй, мать… Здравствуйте, Федосья Даниловна, — поправился гость, близоруко щурясь. — Вот… по пути заехал.
— Как там мои солдатики? — осведомилась первым делом Даниловна, поздоровавшись.
— Ничего… Поправляются…
Настёнка, увидев во дворе гостя, тоже подошла.
— Оперировали их, — продолжал рассказ Виктор Ксенофонтович.
— Что так-то, — не разобрала Федосья Даниловна.
— Сделали операцию, — пояснил военный. У танкиста, у того, что в голову ранен, осколок извлекли.
— У Феди, стало быть.
— Да, у Федора Смирнова. А у Равиля Хабибуллина ногу поправили.
— Да он не русский? — изумленно спросила Даниловна.
— Татарин.
— То-то, я гляжу, он все молчит и молчит. — Женщина поднесла край передника к губам, скорбно сложенным на морщинистом лице. — Хоть он и не христианин, а все разно жалко… Что ж я стою, — опомнилась Даниловна, — идемте, я закусить сготовлю. Я мигом.
— Спасибо, спасибо. Я — пообедал. Вот испить бы чего.
— Есть, квасок есть добрый.
В сенях военный задержался.
— Хотел бы я, Федосья Даниловна, познакомиться с вашими травами-кореньями. Можно?..
— Ии, трава-корень. Много ее тут, а вам зачем? — удивилась хозяйка.
Она взяла из угла сеней лестницу-стремянку:
— Идите, батюшко, в горенку, идите, а то пыльно больно. Я внесу. Что надо, то и внесу.
Долго. Почти полдня, до самого вечера пробыла Даниловна с военным в избе. Она то и дело вносила ему свои травы, рассказывала, что и как варить-парить, а он что-то писал и писал в толстую тетрадь. Заглядывал в какую-то книгу и все спрашивал и спрашивал.
Уехал он под самый вечер. И для Даниловны осталось тайной: действительно ли он ехал мимоходом или заезжал специально. Как было загадкой для Настёнки: скоро ли пришлет ей письмо весельчак-танкист Федя Смирнов и что будет потом?..
Встреча без расставания
Он знал, что сейчас ее увидит. Знал — и все равно, не то чтобы растерялся, но был заметно взволнован. С мужчинами поздоровался за руки, а ей поклонился, улыбнулся и сказал: «Здравствуйте».
Она даже не улыбнулась в ответ, только глаза ее, большие и серые, вспыхнули издавна знакомым ему светом, и еле слышно ответила на приветствие. Но об этом он скорее догадался по ее вишневым полным губам.
— Ба-а!.. Да это ты, Сашок?! Вот не ожидал!.. Вот это встреча!.. — гремел стульями вошедший на террасу хозяин дома Василий. — Сколько лет, сколько зим! Давайте в сад! Все — в садок, за хату!