навсегда, и если надо будет, обратись ко мне, и я помогу, обещаю.
Следуя привычке, девочка схватила мою ладонь, крепко её сжимая. Отвечая, я не
сдерживал слёз, вырывая душу, обрывая нити. Всё не так! Не так должно было
закончиться. Она должна стать моей младшей сестрой. Она должна выжить. За что? За
что? Пусть я, но не она. Слёзы прокладывали по щеке глубокие солёные дорожки, и
не верилось, что когда-то это может произойти. Что я вновь потеряю того, кого
невыносимо люблю. Несколько лет назад — мама, теперь же, Саша.
— Знаешь, а мне ведь не страшно умирать, быть может, потому, что не хотела бы
когда-нибудь вырастать. Не потому, что боюсь, просто хочу всегда ходить
босиком, разговаривать с облаками, я ведь и правда, вижу там, высоко, острова.
Прямо за той самой звездой, за которой разгорается маяк. Я не хочу погаснуть,
как все взрослые: у них глаза перестают сиять. Они часто не видят фонарик. Серхио!
Я хочу домой.
Саша прижалась ко мне сильнее. Вцепилась пальчиками в пижаму, тихо трясясь,
беззвучно плача. Обняв маленькое тельце обеими руками, я прижал девочку к себе,
целуя в светлую макушку. Этот ребёнок нисколько не боялся умирать. Она была
готова. Но больше жизни ей хотелось обрести дом, из-за него она готова была
проливать слёзы.
Постепенно Ночь отпускала, прикрывая наши сонные веки, прощаясь до следующего раза. Медленно она накрывала нас пологом сновидений, выравнивала дыхание и высушивала горячие слёзы. И сон, как ни странно, прошёл спокойно, будто Ночь, которая сбывается, дарила нам последний подарок. Всё пройдёт, всё. Надо только пережить боль, отчаяние, разлуку, непременно на нас надвигающуюся. Морщины разгладятся, и солнце вновь воссияет над нами. Но надо жить. Жить здесь и сейчас, потому что этого прекрасного «потом» может и не быть.
Разбудило меня деликатное покашливание и довольно ощутимый толчок в плечо. Недовольно открывая глаза, я увидел брата, с интересом стоящего возле больничной койки.
— Серхио, ты меня просто поражаешь.
Брат сдавленно фыркнул, надо же, совершенно, как Саша. Тут я и понял, от чего у
брата настолько недоумённый взгляд. К моему боку прижималась мирно сопящая
пятилетняя девочка, отчаянно вцепившаяся в края пижамы. Брат резко наклонился
над нами, присматриваясь к маленькой англичанке. Слегка нахмурился, как бывало
всегда, когда он чем-то сильно заинтересован, и протянул тонкие губы в улыбке.
— И кто тут у нас?
Затаив дыхание, я наблюдал, как рука брата опускается на голову ребёнка; почему-то было очень важно, чтоб он её признал. Отчаянно верилось, что если мой нелюдимый брат полюбит этого ребёнка также сильно, как я, то точно всё наладится. Он
провёл ладонью по светлому, уже не такому колючему, как при нашей первой
встрече, ёжику волос. И девочка послушно перехватила его руку, прижавшись к ней
щекой. Нежный жест ребёнка заставил старшего отдёрнуть резко руку.
Саша открыла глаза.
И, широко зевая, села на кровати, потирая кулачками глаза.
— Ты новенький? Ой, и сразу к нам, в Могильник! Надо же, какая редкая болезнь, у
нас такие как ты ещё не лежали. Правда, ты слишком старый для этой больницы… Но
всё равно, добро пожаловать в Могильник.
В который раз, находясь в больнице, мне стало страшно до дрожи. И вновь не за
себя. Ни на секунду не забывая, кто такая Саша, я понимал, что она не
ошибается. Но мой брат не мог умирать! Только не он тоже.
— Ты путаешь! Это мой брат, Андрес.
Саша потёрла ладошкой нос, не отрывая взгляда от брата.
— А это что за мелочь? — С интересом спросил старший, переводя смеющийся взгляд в мою сторону.
— Я не мелочь! Александрия Фонойоса — моё имя.
Набычившись, девочка фыркнула, отвернувшись от Андреса, с трудом сдерживающего готовый вырваться из горла смех.
— Серхио… Серхио, смотри, вот он! Вот он, снег!
Выпрыгнув из кровати, она, коротко перебирая ножками, чтобы не упасть из-за свитера, подбежала к окну, встав на цыпочки.
Во дворе кружились первые снежинки. Ледяной вихрь взмывал их в блестящее небо. Их было много, будто безбрежный океан. Они устилали мир за стеклом одним
сверкающим слоем за другим. Мне было не понять того восторга, который испытывала девочка, вдохновенно смотрящая сквозь окно на падающие снежные хлопья. Того сияния, которое охватило её.
Торжественное молчание в палате нарушил громкий смех брата.
========== Жизнь ~ Смерть ==========
Комментарий к Жизнь ~ Смерть
https://vk.com/wall-168342006_54 тематическая картинка)
Я злился. Да, у брата не самый замечательный характер, я всегда это знал и был, как казалось, готов к его выходкам. Но слышать его издевки в тренировочном зале больницы было выше моих сил. Хуже было то, что Саша их поддерживала, приговаривая, мол, Андрес закаляет мой характер. Но надо отдать должное, она ни разу не позволила ему перейти черту дозволенного.
Не спорю, в первые дни, когда они только узнавали друг друга, я очень боялся, что брат заберёт у меня девочку. Я ревновал. Было неприятно видеть, как она отдаёт кому-то себя, как нагло забирается к нему на колени, и он, как ни странно, не противится. А ещё я видел, сколько он может дать ей того, что не могу я. У брата были ноги. У него были мир и свобода. Она садилась к нему на плечи и заставляла себя катать. Андрес снимал её с подоконника в тот миг, когда она высовывала свой любопытный носик дальше безопасного. Я, калека, не мог ей этого дать.
Но зря я боялся, зря не верил, что Саша не останется со мной. Возвращалась она всегда.
Девочка любила оставаться со мной один на один. Быть может, потому, что я был пациентом, полноценным жителем Общежития, она безоговорочно мне доверяла. Не очень я и любил выезжать из палаты, но порой приходилось. И то, что я видел, мне не всегда нравилось. Кому-то улыбались, а другие, некоторые доктора и сестрички, провожали нас неприязненным взглядом. Сашу.
Доверие. Оно очень важно. Некоторым Саша не доверяла, и мне не хотелось бы оказаться на их месте. В глазах встречавшихся нам посетителей, сотрудников больницы, я натыкался не только на явную неприязнь, там, в глубине их взглядов скрывалось более сильное чувство. Такое, как страх. Они отшатывались от ребёнка как от прокажённого, боялись оказаться поблизости. Одним из таких людей был врач в зале, он долго сопротивлялся её присутствию на тренировке. А прежде, чем синьор отступил, произошло нечто странное: Саша не выдержала, приблизилась вплотную, и, заглянув ему в глаза, схватила за руку. Взгляд изменился, из него не исчез страх, но возникло нечто ещё… А что — разглядеть не удалось. Но врач отступил, никто не являлся для нас препятствием.
Хотелось бы знать, что Саша думала тогда о брате. Но в его глазах страха не было. Ровно, как и в отцовских. Но доверия между ними я не видел. Зачастую девочка оставляла нас одних, но порой, нечасто, когда мы сидели вчетвером в палате, и отец пересказывал очередной фильм, она застывала, прижав ладони к щекам, и наблюдала. Её оболочка находилась с нами, но разумом, уж точно, она была где-то далеко. Наблюдая за моими родными, Саша словно их оценивала, угадывая, может ли она им довериться так же, как и я. И не мог понять. Было обидно принимать тот факт, что мой лучший друг не впускал моих близких в своё сердце. Я пытался это понять, но не мог. Отец — она улыбалась, но порой хмурилась, сжавшись. Брат — она то жалась к нему, то подозрительно фыркала, и постоянно, что довольно странно, до сих пор не могу объяснить её действия, обнюхивала его, недоумённо щурясь.
— Нет, но это же очень глупо!
— Что? — Отец приостановил рассказ, взглянув на девочку.
— Преступники никогда бы так не поступили!
Саша фыркнула и, соскользнув с кровати прямиком в тапочки, подошла к столу, и, с помощью Андреса, залезла на него, за неимением свободного стула.
— Не думаю, что мы знаем, как бы поступили преступники на самом деле, — в замечании отца слышалось недовольство, — к тому же, это всего лишь фильм.