– What do you want her to do? – громко спросил Саша.
Чех перевел глаза на Сашу и любезно сказал:
– I would like the fat lady to make the sound of TV not so high, please.
– Товарищ хочет, чтобы вы сделали звук потише, – сказал Саша.
Вроде бы вежливо чех попросил, однако с издевочкой. Ишь ты – "fat lady"…
Ткачиха Лена торопливо встала с дивана, переваливаясь, подошла к телевизору, стала искать рукоятку громкости.
– Ой, ребята, – беспомощно сказала она и просительно поглядела на Сашу. – А как тут потише сделать?
Чех брезгливо поджал губы, резко и шумно встал, подошел к телевизору, что-то нажал – стало тише.
– Руси е дивадло… Веселогра, – вполголоса сказал он своим партнерам.
Саша ничего не понял, но ему не понравилась интонация. Он чуть пригнул голову, поймал взгляд чеха и посмотрел. Так, как его когда-то научил смотреть школьный друг Эдик Шкилев (классный парень, культурист, уличный боец каких поискать, умница), – нехорошо. У них во дворе, на "Войковской", умели так смотреть, когда выясняли меж собой отношения и когда жизнь сводила с "соколовскими" или "динамовскими". Во времена Сашиного отрочества надо было суметь так посмотреть, чтобы от тебя отвалили. А если не отваливали, то надо было сразу бить. Сразу, не раздумывая, бить в рыло или в "солнышко". Так что в этом особенном взгляде были как бы две составляющие – собственно взгляд и все последующее.
И чех скис. Конечно же, Саша не стал бы бить чеха. Господи, ну что за глупости!
Но чех что-то понял. Понял, тварь высокомерная, европеец хренов. Понял и скис.
Вернулся к своему преферансу и больше не возникал. Хоть Саша вскоре опять вернул телевизор на прежнюю громкость – показывали "Оттаван" и "Бони Эм", и Лене, наверное, хотелось послушать по-человечески.
Саша заметил, как она в такт покачивает головой и, мечтательно прищурившись, вслушивается в еле слышную музыку. Саша подошел к телику, сделал погромче и вопросительно посмотрел на чехов. Ни один из них и бровью не повел. Саша сделал еще громче и направился в свой номер. А когда выходил из холла, случайно поймал взгляд "училки" в пуховом платке. Она смотрела на него весело. Весело и одобрительно, ей-богу. Даже странно было, что эта незаметная женщина в дурацких войлочных сапогах так смотрит. Больно умно она смотрела. Как-то не подходил ей такой взгляд. И Саша тогда подумал, что она тоже, вроде Сереги, не так проста, как кажется.
Все шло своим чередом. Саша с наслаждением укатывался до того, что вечерами ноги гудели, как орган, – могуче и низко. Серега освоился на склоне до такой степени, что с товарищем Кралевым заниматься не желал. Он требовал, чтобы его учил Саша.
Серега увлекся катанием не на шутку. Расспрашивал, где можно кататься в Москве, сколько стоит инвентарь, не поздно ли начинать в двадцать три года.
Саша говорил:
– Делай все правильно. Не старайся подражать хорошим лыжникам, не пытайся красиво вилять жопой. Делай все пусть медленно, пусть враскоряку, но правильно.
Быстрота и изящество – это все придет потом. Вот пройди сейчас до того кулуара и сделай пять-шесть правильных поворотов. Помнишь, да? Загружаешь внутренний кант долинной лыжи.
Серега послушно выполнял.
Саша спускался, поднимался на бугеле, нагонял Серегу и говорил:
– Не размахивай руками. Голени – в треугольник. В повороте долинное колено уходит под горное. Давай.
И Серега старался. Упертый он был парень. Из тех, кто, если берется за что-то, не успокоится, пока не научится.
Саша одобрительно говорил:
– Ты поедешь, ты обязательно поедешь. Не в этом сезоне, конечно… Если у тебя запал не пройдет, то следующей зимой ты поедешь. Я в Москве с тобой еще позанимаюсь. Главное – сразу учись все делать правильно.
Саша поднимался на бугеле, видел, как посреди склона Серега старательно учится поворачивать, и с удовлетворением думал, что плохие люди в горные лыжи не влюбляются. На Сашиной памяти, по крайней мере, такого не случалось. Если человек заболел горами, то это стоящий человек.
Группа еще раза два выезжала на экскурсии. Саша зашел к старшому, занес блок "Мальборо" и бутылку виски ("Виктор Иванович, это так, просто. За уважение, так сказать…"), естественно, его от экскурсий освободили. Иваныч даже разрешил им с Серегой самостоятельно съездить в местечко Миловец.
Поехать туда Саше ворчливо посоветовал товарищ Кралев:
– Грамотно катаетесь, да… Надо поехать в Миловец, там хорошие склоны, да. Тут ехать недалеко, на такси вы поедете за получаса…
Еще инструктор рассказывал Саше, как катался, когда учился в Ленинграде:
– Короткие трассы, конечно, да… Но время было хорошее. Я Ленинград запоминаю с добром. И очень всегда красивые девушки в Ленинграде. Я там скучал по горам, а когда возвратился за Болгарию – в Союзе интереснее, хотя много очередей, плохо с продуктами. Мы с друзьями из института катались в Кавголово и Коробицыно.
Однажды вечером, в ресторане номер два, Саша не сдержался. Всем давно уже принесли грейпфрутовый сок и фигурные бутылочки кока-колы, а на столы советской группы все не несли. А Саша не любил есть всухомятку. Он вопросительно смотрел на двух официантов, которые всегда обслуживали их столы, но те Сашу не замечали.
Стояли возле низкой сцены, где по субботам и воскресеньям играл ансамбль из трех гитаристов, аккордеониста и барабанщика (играли, кстати, классно – "АББА", и "Смоуки", и болгарскую народную музыку здорово играли), и вполголоса переговаривались между собой. Саша немного подождал, потом встал, подошел к официантам и веско сказал:
– Чо стоим, ребята? Работы нет? Быстренько – попить принесли, да?
Официанты что-то негромко проворчали, один сказал "аз не разбирам", но сок и кока-колу принесли.
– А чего ты удивляешься? – сказал в номере Серега, когда Саша поделился с ним своими наблюдениями. – Западники платят твердой валютой. Это во-первых. Вовторых, вся здешняя обслуга развращена общением с иностранцами. Западники чаевые дают. Ты видел, чтобы наш человек давал чаевые? И я не видел. Но даже не в этом дело. Они на наших отыгрываются. Этот, которого ты в ресторане одернул, отыгрывается. Инструктор наш заботливый тоже отыгрывается. А у чехов вчера все просто на лицах было написано.
– Да за что отыгрываются-то?
– За все. За Варшавский договор, за шестьдесят восьмой год, за советскую жопу, под которой они живут. Нет, не все, конечно, отыгрываются. Я тут говорил с несколькими болгарами – нормальные люди, хорошо к русским относятся. Они вообщето приветливые. Но некоторые отыгрываются. Датчане им ближе и роднее. А наши вроде как – с суконным рылом в калашный ряд. Наши одеты кое-как, в номерах консервы жрут, на витрины пялятся, как баран на новые ворота. А здешние над этим посмеиваются. Ты не думай, что это просто так – старые лыжи, сок вовремя не принесли… Это они так тонко показывают свое пренебрежение.
– Да уж, тонко, – сказал Саша. – Один рожу воротит, другой сок не несет, третий издевается. Тоньше некуда.
Конечно, не стоит думать, что группу в Боровце окружали исключительно люди недобрые, высокомерные и нерадивые. Болгары Саше нравились. Веселые, открытые люди. Разговорчивые и радушные. Саша все не мог привыкнуть к тому, что когда они говорят "ни", то кивают, а когда говорят "да" – качают головой из стороны в сторону. То есть все у них было наоборот.
Саше нравились администраторши в отеле – все как на подбор густоволосые, яркие брюнетки, молоденькие и белозубо-улыбчивые. Нравился старик в тельняшке, треугольником синевшей в проеме овчинной куртки, – старик расчищал от снега дорожки перед отелем и каждый раз, завидев Сашу (он почему-то его выделял), поднимал сжатый кулак в жесте "рот фронт" и весело кричал: "Добър ден, братушка!" Особенно Саше понравился старинный знакомый Михалыча Тодор Благоев. Саша на седьмой день зашел после катания в представительство "Балкантура" и нашел там невысокого, коренастого, смуглого мужика с красивой сединой в смоляных волосах.