– Мам, ты же не с нами? – плачуще спросила Майя, как только Алекс ушёл.
– Нет, зайка, на работу надо, – ответила мама, крепко обняла её и поцеловала в макушку. – Не волнуйся ты так, всё нормально, это простая операция. Хотя… можешь волноваться. Волноваться перед операцией нормально. Лучше волноваться, чем подавлять – нервам хуже будет. Главное – не переусердствуй. Отвлекайся побольше, чтобы не накручивать.
Майя ещё крепче сжала маму.
– О! – просияла Майя, резко отстранившись. – Как вам такое? – она сделала пару шагов назад, чтобы визуально отделить себя от зрителей. – Моя мама – одна из лучших мам. Она учит меня правильным вещам. Она учит критически мыслить и задавать вопросы. Я так и делаю. Недавно весь класс дарил моей однокласснице подарки. Я возмутилась: «Почему вы дарите ей подарки?». «У неё день рождения…» – она сыграла монотонный и сбитый с толку ответ. – Я говорю: «Какой ещё день рождения? Что за старомодная традиция? Почему вы слепо ей следуете? Я отменяю её. Никаких подарков. Давайте их сюда», – Майя изобразила, как выхватила у кого-то подарок.
– Ой, это не слишком? – покривился папа.
– Если это хорошо обработать и правильно подать – может получиться хорошо, – одобрительно сказала мама.
– Ага, – кивнул Макс. – Неплохо, да, только до ума надо довести.
Майя, Макс и папа сели в машину. Майя посмотрела за окно, и её лицо помертвело: она увидела того самого мальчика в очках – он глядел на неё в упор.
***
Макс не хотел, чтобы Майя смотрелась смехотворно, появившись с толпой волнующихся родственников, и остался сидеть в фойе. Папа и Майя не отошли далеко: к ним подошла женщина – то ли врач, то ли медсестра – и мягкими добрыми интонациями стала рассказывать про план процедур.
Макс волновался не хуже сестры: он отдавал себе отчёт, что операция была безопасной, но не мог справиться с мыслью, что Майя – испуганная маленькая Майя – останется здесь одна и будет плакать от одиночества и страха.
Его самые ранние детские воспоминания были связаны с Майей: он помнил, что всё вокруг было огромным, и родители постоянно занимались кем-то, кто лежал в решетчатой кровати, и бесконечно повторяли «маленькая принцесса». В следующем воспоминании он лопался от гордости оттого, что скоро начнёт ходить в школу; мама и папа не обращали внимания на его счастливые разглагольствования: они были заняты Майей. Он помнил, что каждый раз, как ему нужно было общаться с ней, в его душе что-то взрывалось, и он злился: обзывался на неё, толкал и со странным удовлетворением выслушивал недовольство родителей – он убедительно доказывал им и себе, что был нелюбимым ребёнком. Иногда он задумывался над тем, что его поведение было неправильным, и обещал себе исправиться, но один только вид Майи каждый раз провоцировал его на вспышки неконтролируемого раздражения. В одной книге, которую он тогда читал, мальчик-сирота часто рассуждал о том, что взрослые всегда удочеряли кудрявых девочек: по сравнению с мальчиками те казались потенциальным родителям сущими ангелами. Макс помнил, как эти строки из раза в раз попадали в самое болезненное место в его сердце; он периодически брал книгу с полки и перечитывал эти пассажи, удивляясь, как кто-то мог так тонко и точно передать его чувства: кому нужен был скучный мальчик, когда рядом была милая кудрявая девочка?
– …да никак отпроситься не получилось: как знали, на какой день сдачу проекта назначить, – оправдывался папа. – Мама тоже не может, у неё завтра новый салон открывается. И опять: дата тоже совсем недавно вырисовалась, и сдвинуть никак не получилось. Нет, конечно, мы бы всё бросили и примчались бы, будь что посерьёзнее, но раз это…
– Это совсем не страшно, – утешительно протянула женщина, почему-то обратившись к Майе и погладив её по плечу. – Ничего страшного, – повторила она папе. – У нас персонал добрый, всегда готов помочь. Завтра, как почувствуешь, что уже можешь вставать, – она перевела внимание на Майю, – зови медсестру, она поможет тебе собраться, отведёт вниз, такси вызовет и посадит. У тебя же есть деньги?
– Папа мне столько денег насовал, что я всю вашу больницу могу купить, – однотонно пробурчала испуганная Майя.
Если бы была возможность остаться в больнице на ночь, чтобы помочь Майе утром, Макс бы остался. Он закрыл глаза: его опять загрызли воспоминания. Однажды в раннем детстве он принялся всячески издеваться над Майей, то тыкая в неё пальцем, то выдумывая витиеватые обзывательства, то обманывая её заверением, что он вот-вот уйдёт из её комнаты. За обедом Майя, надув круглые щёчки, расстроенно глядела в пол и отказывалась от еды. Макс надеялся, что она искривит рот, покажет на него пальцем и перескажет родителям всё, что он делал, и у него появится возможность обвинить её во вранье, но она этого не сделала; она просто не шевелилась и спокойно отказывалась от еды. Мама и папа, неустанно хлопоча, решили отвести её в комнату и побыть с ней; сказали, что если завтра ей не станет лучше, они покажут её врачу. Оставленный один за обеденным столом, Макс наматывал на кулак слёзы и сопли, думая, что он травмировал Майю и она больше никогда не будет есть и умрёт. Вечером он пробрался к ней в комнату и дрожащим голосом спросил, не хотела ли она с ним поиграть. Она не ответила, и он попытался её развеселить: показывал фокусы, разыгрывал сценки и рисовал всяких забавных персонажей. Майя, водя распахнутыми недоверчивыми глазами по его спектаклю, сначала нерешительно улыбалась, а потом стала невольно посмеиваться, глядя, как он изображал разрушающего город Годзиллу. В конце она заявила, что хочет есть, и Макс со сверкающими глазами убежал к родителям и за руку приволок их к ней, чтобы засвидетельствовать её выздоровление. На следующий день он снова предложил ей поиграть, и она согласилась. Это было начало новой эпохи: их умы, фантазии, энергия, характеры и юмор оказались настолько совместимы, словно они знали друг друга сотни лет.