– Да разберусь… – промямлила Майя, подошла к стойке и придирчиво рассмотрела её, вникая в систему. Примерно поняв её, она сделала пару неловких манипуляций, которые тем не менее помогли: микрофон опустился до уровня её рта.
– Так… – тихо произнесла она и оцепенела: это слово чужим голосом вернулось обратно, раздавив её надвинувшимся со всех сторон звуком. – Ой… – Майя округлила глаза: странный голос снова ударил в уши, затратив на это заметную и противную долю секунды. – Как странно… – удивлялась она, не в силах привыкнуть к микрофону.
– Если ты никогда не говорила в микрофон, то да, может показаться странно, – сказала женщина. – Ты быстро привыкнешь.
– Макс… – хныкнула Майя. – Ты где?..
– Я здесь! – громко откликнулся он из центра зала, задрав руку. – Можешь начинать!
– А… Ага…
Она не могла понять, что её пугало. Она никогда не боялась внимания – она обожала внимание. Майя никогда не была робкой – она была бойкой, напористой и уверенной. Что её так пугало?
– Всем привет! – надавив на застывшие щёки улыбкой, начала Майя, приподняв ладонь так, как это любили делать Ада и Артур. – Я люблю школу, а вы? Блин, у меня голос дрожит…
– Продолжай, всё хорошо! – кричал Макс.
– Угу… Я люблю школу, а вы? Моё самое любимое место. Школьные звонки…
Майя запнулась. «Моё самое любимое место». Она делала этот номер затем, чтобы её любили. Она хотела доказать всем, что была не хуже тех, кто пел, танцевал, играл на гитаре или гнулся как резина. Ей казалось, что у неё был подготовлен отличный номер, но сейчас…
Она догадалась, что её так страшило. Однажды она сказала Максу, что стендап был гениальной идеей, потому что никто не сможет насмехаться над ней: целью стендапа был любой смех. Она допустила фатальный просчёт: она не подумала про тишину. Вот что её так пугало! Тишина! А что, если она выйдет, начнёт номер и…
– Школьные звонки, столовая, учителя…
Её глаза затянуло слезами. Размытой стала не только чёрная дымка зала, но и выжигающие глаза софиты, и торчащий перед носом микрофон.
– Что такое? – тревожно воскликнул Макс.
Майя вытерла глаза обратной стороной ладони и шмыгнула.
– Я не смогу, – твёрдо сказала она.
– Майя, дорогая, бояться сцены – абсолютно нормально, – донёсся до неё голос кудрявой женщины. – Твой брат прав: у тебя хорошо получается. Ты быстро привыкнешь.
– Я не смогу! – Майя сверкнула глазами и унеслась со сцены, заметив, как Макс сорвался со своего места.
Она сама подписала себе приговор на позор! Она сама напыщенно ходила то туда, то сюда и говорила всем, кому можно, что она будет делать стендап. Если она его не сделает – она опозорится перед теми, кто про это знал. Если она его сделает – она опозорится перед всеми!
Майя распахнула дверь, ведущую со сцены, и врезалась в Макса.
– Почему не сможешь-то? Всё хорошо же! Ты хорошо начала!
– Ты не сказал, что в ответ на шутку может быть молчание! – яростно прошипела она. – Я говорила, что это беспроигрышный вариант, а ты даже не сказал, что если никто не найдёт это смешным, я опозорюсь!
– Никто не будет молчать! – Макс развёл руками, оторопев. – Здесь будут дети в основном! Им скажи «какашка», они заржут, как мартышки!
– Подтверждаю, – вписалась незаметно подошедшая к ним кудрявая женщина.
У Майи в голове был ад. Ей в лицо, брызгая слюной, смеялась Ева, пока её подружки, презрительно усмехаясь, окидывали Майю уничижительными взглядами. Ада с обомлевшим лицом переспрашивала: «Почему?», а Артур, сведя брови, разочарованно протягивал: «Как так-то?..» Мама с папой огорчённо говорили: «А почему ты так решила?..», а Алекс… в его холодных глазах она читала всё худшее, что думала о себе. Даже Рита – эта толстая и сальная Рита – будет торжествовать, потому что Майе достанется по заслугам за её обман. А Юна… Майя не снесёт её беспорядочных чириканий. Но ей придётся это сделать. Ей придётся отказаться от номера и вынести это. Она сама на всё подписалась. Она вытерпит всё это, лишь бы не…
Ей представилось, как она стоит на сцене, и перед ней – полный зрительный зал. «Знаете, почему макароны и сыр не ходят на свидания? Потому что они и так созданы друг для друга». И молчание – недоумённое молчание. Послышится одиночное насмешливое «кхм», но это будет не смех – это будет насмешка. На её казнь соберутся все: учителя, ученики, их родители, бабушки, дедушки, тёти и даже четырёхлетние сестрёнки. Все будут переглядываться и шептать: «И что это было?», «Это она пошутила, что ли?», «Мой трёхлетний братик смешнее шутит». Майя, проглотив унижение, продолжит: «Знаете, почему котлеты в столовой такие жёсткие? Чтобы открывать ими консервные банки». А вдруг в зале будут повара? Вдруг они оскорбятся? И какое у неё было начало! «Школьный звонок оповещает о том, что я буду делать то, что не хочу, звонок на обед – что буду есть то, что не люблю, а учителя постоянно пытаются объяснить мне то, что я у них не спрашивала». Этот юмор разве не был злым? Почему все должны были над ним смеяться? Они должны были ужаснуться её язвительности. «Это кто вообще такая?» – спрашивали бы зрители друг у друга. «А, это наша Майя. Не обращайте внимания, она всегда такая: громкая, бессвязная и бесчувственная. Надо просто перетерпеть. Наверняка у неё короткий номер». «Ага, короткий, – вмешается кто-то. – У этой выскочки – короткий?» Потом её вызовут в учительскую и обвинят в том, что она обесчестила школу своим выступлением. И последующие три с половиной года, оставшиеся до выпуска, она будет той самой дурочкой, на которую будут показывать пальцем и говорить: «А, это наша Майя. Не обращайте внимания, она такая. У неё, кажется, с башкой не всё в порядке».