Майя жадно вбирала глазами их номер, словно и в самом деле была его четвёртой участницей. Её переполняла гордость за своих друзей: Ада, чья тонкая фигура подчёркивалась узкими брюками и чёрной футболкой, чуть потрясала головой в такт игре на гитаре, и её серые волосы с голубыми кончиками ритмичной шторкой покачивались взад-вперёд. Артур восседал за пианино, и его сосредоточенное лицо сочеталось с уверенным движением его рук. Даже Юна умудрялась своими хрупкими ручками с немыслимой для ударника лёгкой грацией отбивать громкий ритм. Макс увидел, что глаза Майи покраснели и увлажнились, и приободряюще поцеловал её в висок.
Номер был исполнен мастерски, и неистовые аплодисменты подтвердили это.
Вскоре на сцену вышла Ева со своими неизменными тремя подружками. Она была в длинном чёрном платье, её смоляные волосы – в пышной шишке, а её подруги – в тёмно-серых обтягивающих топах и широких гладких брюках. Через динамики полились мелодичные звуки виолончели и фортепьяно; Ева приняла печально-чувственную позу у микрофона.
– Это «Numb», что ли? – скривился Макс.
– Объявили же, жопой слушал? – беззлобно сказал Алекс.
Ева и вправду исполняла плавную и распевную версию главного хита Linkin Park; её сильный голос полнился эмоциями.
– Блин… – прошептала Майя: она не ожидала от Евы ни умения петь, ни стильного оформления номера. – Этой песне идёт женский голос…
Три подруги Евы превосходно дополняли её: синхронно повторяли её движения руками и телом и сначала усиливали их, а потом уходили в изящное замедление. Даже из своего нечётного количества они выдумали концепцию: с продуманной хаотичностью менялись местами, изображая неспешное смятение и не изменяя резонированию пластике Евы. Ближе к концу виолончель и голос Евы зашлись в таких щемящих сладкозвучных эмоциях, что были близки к плачу. Она затухающе закончила песню и, опустив голову, медленно соскользнула на колени.
«Почему все так хороши сегодня?.. – с горечью подумала Майя. – Особенно те, кого я не люблю…»
Она совсем сникла: опустила нос и иногда тоскливо и рассеянно поглядывала на сцену.
– Когда уже кончится? – с плаксивой протяжкой спросила она у брата.
– Скоро, скоро.
Ведущие на сцене начали рассуждать про Шекспира и его знаменитые сонеты. Макс насторожился: кажется, тот мальчик в бабочке собирался выйти на сцену.
Мальчик вышел. Максу пора было идти.
– Я скоро вернусь, – сказал он Майе и родителям.
– У тебя там живот прихватило? – хмуро спросила она.
Макс не слышал её вопроса: он уже пробирался к выходу из ряда.
Майя подняла взгляд на сцену и обомлела: перед микрофоном стоял тот самый мальчик, который грозился её убить!
Макс спешил к входу в закулисные помещения; он знал, что темнота зала скрывала его. Он открыл дверь, прошёл по лестнице и встал так, чтобы видеть выступающего мальчика.
– Как на подмостках юный ицедей, – с певучей высокопарностью заговорил мальчик, – внезапным страхом выбитый из рои, и как не в меру пыйкий нрав юдей в избытке мощи непокорен вое.
– А, он просто стихи читает? – сказал папа Майи.
– Похоже, – ответила мама.
– Так в миг признанья забываю я все правиа юбовного искусства! Подавъенный, теряю все с’ова под бременем восторженного чувства!
– Так… – выдохнула Майя.
– Что такое? – не поняла мама.
– Да так…
Она во все глаза смотрела на заходящегося в возбуждённом декламировании мальчика. «Все правиа юбовного искусства»… Майе захотелось закрыть лицо руками. Из жуткого преследователя он превратился в её тайного воздыхателя! Он не затаил на неё зла за то, что она сбила его с ног: он был заворожён тем, как она извинилась, что не заметила его, как сдула с него пылинки, как заботливо протёрла и надела на него слетевшие на пол очки и как погладила по плечу и спросила: «Ты как? Всё нормально?».
Макс стоял за сценой, направив стеклянный взгляд на выступающего мальчика; его руки дрожали. Он вытянул ладони, растопырив пальцы, и увидел, что они тряслись так яростно, как будто у него был припадок. Макс сжал руки в кулаки, приказав себе успокоиться.