«Всё ради Майи. Всё ради неё».
Он оживил недавние воспоминания о детстве и признался себе, в чём раньше ему не хватало мужества признаться: он никогда не ненавидел Майю. В детстве он страдал из-за того, что родители проявляли к ней больше нежности, чем к нему, но на самом деле он понимал их, потому что хотел делать так же: хотел присоединиться к ним и возиться с маленьким, смешливым и круглолицым ангелочком. Он подавлял это желание и ещё больше злился на мир, обвиняя маму и папу в слепой избирательности и не слушая их, когда они говорили, что когда-то возились с ним так же умилённо, как с ней сейчас; к тому же они давали ему достаточно внимания, просто он был слишком капризным, чтобы замечать это, и слишком жадным, чтобы делиться им с Майей. Теперь ему хотелось искупить перед ней все свои детские кривляния и издёвки.
Мальчик поклонился и под аплодисменты ушёл со сцены. Он прошёл мимо Макса: тот застыл и не замечал ничего вокруг себя.
– Эй, – Алекс коснулся плеча Майи. – Спишь, что ли? Слышала, кого объявили?
– М?
– Слышали, кого объявили? – громче повторил он её родителям: они были заняты обсуждением ушедшего со сцены мальчика.
– Кого? – очнулись они.
– Ма… – запнулась Майя, поглядев на сцену. – Макс?!
– Ты знала? Ты знала, да? – закудахтал её отец. – И ты наверняка знала!
– Я не знала, – мама изумлённо покачала головой.
– Только я знал, – сказал им Алекс.
Они жадно посмотрели на сцену.
Макс не чувствовал ног. Микрофон был всё ближе и ближе. Весь прошедший месяц оглушительным гулом всплыл у него в голове: он до одурения смотрел стендап, впитывая всю теорию, какую только мог из него вынести – стили подачи, интонации, паузы, мимику, жесты, позы, скорость, время для смеха, перетекание одной шутки в другую и т. д. и т. п. Он не хотел выглядеть клоуном и искал, какая манера подачи лучше всего совпадёт с его характером. «Какой я?..» – вопрошал он у друга. «Чё за философские вопросы?» – ворчал тот, но в итоге дал понять, что Макс был плавно-неторопливым, нарочито-небрежным и ироничным. Макс оттолкнулся от этого описания.
Он бего́м возвращался после школы домой, чтобы, закончив с уроками, сочинять номер. Вскоре он расстался с одноклассницей, с которой начал встречаться незадолго до генеральной репетиции Майи. Даже на своё семнадцатилетие он после семейного застолья убежал в соседнюю квартиру – к Алексу – на репетицию. Иногда, изнывая от малоподвижности, Макс уходил гулять вместе с другом и его собаками, донимая его своими сочинениями и бесконечно прося советов и мнений. Выходные он тоже проводил у Алекса, оттачивая подачу и ужасаясь, как интонации в его голове отличались от того, что произносили его губы и язык. Он жаловался, раздражался, прикрикивал, пытался успокоиться, обещал стараться лучше и снова срывался на самобичевание. Он переписывал шутки и раз за разом повторял их, пока они не сливались в неразборчивый ком звуков.
Макс узнал, что, несмотря на своё предыдущее убеждение, он был отвратительным актёром. Стендап отличался от шутливой речи перед друзьями: это был заготовленный текст, который нужно было играть, изображая самого себя, с талантливой ловкостью веселящего аудиторию непрерывно приходящими на ум байками. Он должен был одновременно быть собой и играть свою вымышленную версию; он должен был делать вид непосредственно текущей речи, зачитывая её из памяти; он должен был непринуждённо стоять на месте, расслабив лицо и тело, в то время как они были перегружены необходимостью контролировать произносимые слова, интонации, жесты и мимику. Макс не мог подобрать громкость голоса: он хотел звучать повседневно, но боялся опуститься на томный полушёпот; он увеличивал громкость, но боялся перегнуть палку. Макс не подозревал, что у него были проблемы с дикцией, но когда Алекс переспрашивал: «Что?», ему приходилось чертыхаться и чётче орудовать утомлённым ртом. Он стал ежедневно практиковать скороговорки; он нашёл какие-то декоративные шары, помыл их и полировал выговор, как контуженный произнося фразы с набитым ими ртом. Он долго избавлялся от монотонности, сопровождающую заученную речь. Он ругался с Алексом, когда тот настаивал, что шутка была непонятной и её следовало переписать.
Он сдавался бессчётное количество раз, но решительно напоминал себе, что делал это ради Майи: он хотел выступить для неё и за неё. Он собирался объединить её рвение сделать номер со своим желанием во что бы то ни стало ободрить её и ослабить её грусть от несбывшихся надежд и ожиданий. Он хотел осчастливить Майю; он хотел сделать ей сюрприз; он хотел показать, что любит её.