– Мы справимся, – Макс погладил её по плечу. – Нас никто не понимает, да, но я не надеялся на другое. А на свидания лучше и правда не ходить – не рисковать. Знаешь, почему макароны и сыр не ходят на свидания?
Майя вскинула на него распахнутые до предела глаза.
– Потому что… – удивлённо пролепетала она, – они и так созданы друг для друга…
– Именно. Забей на всех. Я их так-то тоже ненавижу. Я, кстати, не могу перестать думать, что ты мне кошелёк подарила. И брелок… И валентинку однажды сделала, помнишь? Мне было очень приятно: ты её несколько дней делала. Я тебе ничего не дарил.
– Как ничего? Блокнот!
– Ну это было так, под влиянием момента. Чтобы заранее продумать и подарить – ничего.
– Да я не прошу…
– А я щас исправлюсь, – Макс потянулся к рюкзаку. – Около недели на это потратил. Специально в рюкзаке ношу, чтобы тебе сюрприз сделать.
Он вытащил плотный лист бумаги и протянул его Майе. По краям была нарисована рамка из выглядывающих друг из-под друга дудлов; Майя различила и микрофон, и свою зимнюю шапку, и футболку Макса с надписью «Nice Boat», и их любимые детские игрушки, и маму в берете и с кистью в руках, и папу на фоне его машины, и дверь их квартиры с номером «101», и чёрную доску с мелом, и солнца, и подсолнухи…
– Это можно бесконечно рассматривать… – восхищённо произнесла Майя. – А это… стих? – она посмотрела на центр листа. – Ты сочинил мне стих?
– Прочитай сначала.
– Угу…
Стих назывался «Мечты о лете»:
«Лёд растаял под лучами,
Южный ветер вдруг подул,
Будто солнце с облаками
Лета ждут отрадный гул.
Юркий луч в окно забрался,
Темноту рассеял вмиг.
Еле жив затрепыхался
Блёклый на окошке блик.
Яркий город расцветает,
Май проснулся, всё шумит.
Ароматами, цветами
И теплом всё голосит.
Ясно всем – желанье лета
!вдохновило вдруг поэта»
– Это не любовные сонеты Шекспира, – отшутился Макс, подавляя смущение от предъявления своего творчества, – но я старался.
– Ты сочинил мне стих… – Майя не верила глазам. – А почему тут восклицательный знак?
– Это подсказка.
– Для чего?
– Чтобы понять, что это акростих, – довольно сказал Макс, откинувшись на спинку скамейки; самое сложное было позади: Майя не выкинула его творение в помойку.
– Что такое акростих?
– Когда по первым буквам строк можно сложить фразу.
Сообразив, о чём он говорил, она рывком поднесла лист к глазам.
– Люблю… тебя… – читала Майя. – Блин… – восторженно подытожила она, дочитав.
– Я понял, что вообще не поэт. Так что не суди строго, если покажется, что абсурд. Я не знал вообще, чем вдохновиться, посмотрел за окно, там весна, и я такой: «Весна так весна».
– Я повешу это на стену… – благоговейно произнесла Майя. – Мне ещё никто никогда не писал стихи…
– Я тебе точно больше ни одного не напишу. Не моё.
Майя резко подалась в сторону, чтобы звонко поцеловать его в щёку.
– Я тебе тоже кое-что хотела показать. – Она засуетилась, вынимая из рюкзака серую записную книжку. – Я решила, что раз не удалось сделать из него сборник материала для стендапа, это будет наш с тобой блокнот. – Майя бережно провела ладонью по обложке, прежде чем открыть его. – Так. – Она достала из рюкзака чёрную ручку, нашла шутку про макароны и сыр и, энергично обведя её, подписала «мы». – Я тебе, по-моему, не показывала, но вот что у меня на первой странице, – она указала на силуэты двух сидящих нос к носу собак, обрамлённых скопищем сердечек; под собаками было подписано «Майя» и «Макс».
– Ух ты. А почему собаки?
– Потому что лучше всего получаются. Но ты смотри, – она энергично залистала блокнот, – я теперь всё наше записываю, если кажется интересным. Вот это – как мы придумали, что Алекс и его отец – это солдат с генералом.
– Ты его нарисовала, что ли? – Макс всмотрелся в страницу; не различив рисунка, он взял блокнот у Майи из рук, поднёс ближе к глазам и рассмотрел двух схематичных черноволосых человечков, один из которых щеголял пародийно длинной чёлкой: у него были сведены брови, выпучены глаза и раскрыт рот, откуда летели молнии. – Вчера такая же картина была.