Возвращаясь к улицам, есть другая проблема, которая бы легко разрешилась в либертарианском обществе, где вся собственность является частной и права собственности четко определены. В нынешнем обществе, к примеру, существует непрекращающийся конфликт между налогоплательщиками, которые хотят иметь доступ к улицам, находящимся в собственности правительства, и жителями микрорайонов, которые считают, что появление и сбор людей на улицах «нежелательны». В Нью-Йорке, к примеру, сейчас наблюдается истерические выступления жителей различных микрорайонов против открытия бистро МакДональдс рядом с ними, и во многих случаях они смогли использовать местные власти, чтобы добиться своего. Здесь очевидно нарушение прав компании МакДональдс на собственность, которую она законно приобрела. Но резиденты имеют свою точку зрения: беспорядок и привлечение «нежелательных» людей, которые будут «привлечены» МакДональдсом и будут собираться около входа – на улице. Резиденты на самом деле жалуются не на собственность МакДональдса, а на то, что они считают плохим использованием правительственных улиц. Они обжалуют «права человека» на свободное перемещение по улицам, принадлежащим правительству. Но как налогоплательщики и граждане, эти «нежелательные» лица тоже имеют право гулять по улицам и, конечно же, они могли бы где-то собираться, если бы захотели и без привлечения МакДональдса. В либертарианском обществе, однако, где все улицы были бы частными, весь конфликт решился бы без нарушения чьих-либо прав собственности, так как владельцы улиц имели бы право решать, кто должен, а кто не должен иметь на них доступ, и могли бы изгнать «нежелательных», если бы захотели.
Конечно, те владельцы улиц, которые бы решили не допускать «нежелательных» должны были бы заплатить за это: во-первых, издержки на полицию, во-вторых, издержки торговцев, которые потеряли бы доход из-за снижения потока покупателей. Несомненно, в либертарианском обществе это бы привело к широкой сети улиц с разнообразным доступом, одни улицы (и микрорайоны) были бы общедоступными, другие имели бы различные степени ограничения доступа.
Подобным образом частная собственность на все улицы решила бы проблему “прав человека” на свободу иммиграции. Нет сомнений в том факте, что текущие иммиграционные барьеры ограничивают не столько “право человека” на иммиграцию, сколько право собственников сдавать или продавать собственность иммигрантам. Не было бы никакой проблемы с правами человека при иммиграции, если бы был прямо задан вопрос: чью собственность кто-то имеет право попирать? Если “Первый” желает мигрировать из какой-либо другой страны в США, мы не можем абстрактно утверждать, что он не имеет абсолютного права иммигрировать в данную область; но владельцы собственности, которые не хотят его видеть на своей собственности, вполне могут. С другой стороны, могут найтись, и несомненно найдутся, другие собственники, которые получат шанс продать или сдать собственность «Первому», а текущие законы ограничивают их права собственности, запрещая делать это.
Либертарианское общество решит весь “иммиграционный вопрос” в рамках абсолютных прав собственности. Люди имеют право перемещаться по своей собственности и землям, которые собственники сдали им в аренду или продали. В свободном обществе они, в первую очередь, будут иметь право перемещаться только по тем улицам, собственники которых разрешили им это, а затем купить или арендовать дома у собственников, желающих этого. Как и в случае с движением по улицам, несомненно, возникнут разнообразные и изменяющиеся сети доступа мигрантов.
Примечания:
1. Особенно сильный и внутренне противоречивый пример дает нам профессор Петер Зингер, который в явном виде призывает к защите прав персональной свободы, но в экономических вопросах и вопросах собственности скатывается к утилитаризму. Peter Singer, "The Right to Be Rich or Poor," New York Review of Books (6 March 1975).
2. Murray N. Rothbard, Power and Market, 2nd ed. (Kansas City: Sheed Andrews and McMeel, 1977), pp. 238-39.
3. Об изречении Холмса, см. Murray N. Rothbard, For A New Liberty, rev. ed. (New York: MacMillan, 1978), pp. 43-44; and Rothbard, Power and Market, pp. 239-40. Уничижительную критику незаслуженной репутации Холмса как либертарианца, см. H.L. Mencken, A Mencken Chrestomathy (New York: Alfred A. Knopf, 1947), pp. 258-64.
4. Более того, точка зрения о том, что крик “пожар” вызовет панику является детерминистским и представляет собой еще одну версию ошибки «призыв к бунту», обсужденной выше. У людей в театре достаточно информации, чтобы трезво оценить обстановку. Если бы это было не так, то почему бы правдивому крику «пожар!» при реальном пожаре не быть также преступлением, ведь он тоже может вызвать панику? Нарушение, содержащееся в ложном крике «пожар!» состоит в том, что он нарушает права собственности других людей способом, который мы обсудим ниже. Я признателен доктору Дэвиду Гордону за это замечание.
5. Irving Dillard, ed., One Man's Stand for Freedom (New York: Alfred A. Knopf, 1963) pp. 489-91.
6. Bertrand de Jouvenel, "The Chairman's Problem," American Political Science Review (June 1961): 305-32; Основная часть данной критики взглядов де Жувенеля выходила на итальянском языке в Murray N. Rothbard, "Bertrand de Jouvenel e i diritti di proprietii," Biblioteca della Liberta, no. 2 (1966): 41-45.
Глава 11. Знание, правда и ложь
Наша теория прав собственности может быть использована для того, чтобы разобраться с запутанным узлом комплексных проблем, поднятых вокруг вопросов знания, лжи и правды и распространения этих знаний. Имеет ли Смит право (и опять же, напомним, речь идет о праве, а не моральности или эстетичности реализации этого права) напечатать и распространять утверждение, что “Джонс – лжец” или “Джонс – осужденный преступник”, или “Джонс – педераст”? Здесь существует три логических возможности: (а) что утверждение относительно Джонса – правда; (б) что это ложь и Смит знает, что это ложь; или (в) как чаще всего и бывает, что истинность или ложность утверждения находится в неопределенной области и ее нельзя точно выяснить (т.е. например, в указанном случае то, является ли кто-либо “лжецом” зависит от того, как много и насколько намеренно индивид говорил; в связи с этим осуждение его как “лжеца” - это область, в которой индивидуальные суждения будут существенно различаться).
Представим себе, что утверждение Смита определенно истинно. Очевидно в таком случае, что Смит имеет безусловное право печатать и распространять утверждение, так как в его праве собственности делать это. Естественно, что в праве собственности Джонса, в свою очередь, попытаться опровергнуть утверждение. Однако нынешние законы о клевете признают действия Смита незаконными, если они предприняты “злонамеренно”, даже если информация правдива. Но ведь очевидно, что законность или незаконность действия должна зависеть не от намерений действовавшего, а только от объективной природы действия. Если действие объективно не направлено на агрессию, то оно должно быть признано законным независимо от благожелательных или, напротив, злонамеренных мотивов действовавшего (хотя последнее, несомненно, может повлиять на оценку моральности действия). И это утверждение избавляет нас от объективных трудностей в определении индивидуальных субъективных мотивов каждого действия.
Тем не менее, может быть выдвинуто суждение о том, что Смит не имеет права печатать такие утверждения потому, что Джонс имеет “право на частную жизнь” (его “право человека”), которое не имеет права нарушать Смит. Но существует ли такое право на частную жизнь? Как оно может существовать? Как может существовать право силой запретить Смиту распространять знание, которым он владеет? Конечно же, такого права не может быть. Смит владеет своим телом и имеет право собственности на знание внутри собственной головы, включая его знание о Джонсе. И, следовательно, он имеет производное право печатать и распространять это знание. Как и в случае с “правом человека” на свободу слова, не существует права, как “право на частную жизнь”, кроме права на защиту собственности от вторжения. Единственное право на “частную жизнь” - это право защиты своей собственности от других. Иными словами, никто не имеет права взламывать дом другого человека или прослушивать чужие телефонные разговоры. Прослушивание телефонных разговоров определенно является преступлением, но не из-за нарушения неопределенного и запутанного “права на частную жизнь”, а из-за нарушения прав собственности лица, которое прослушивают.