В итоге среди прочих выбранных мною экспериментальных вин где-то в нашем погребе — да, да, здесь — стоит закупленная лондонским фондом на мои деньги небольшая пирамида коробок вина, которое уже сейчас знаменито. А ходящие в Лондоне неясные слухи о том, что один профессиональный винный критик включил их в некий экспериментальный ан-примёрный пакет, конечно, добавляют ситуации остроты. И Альфредо, кстати, уже через пару месяцев начал продавать «Этну» по пять евро. Более того, дальше он начал ее вдобавок и придерживать, создавать искусственный ажиотаж. Хотя вину всего год, то есть его почти что еще нет.
А еще мы имеем тут известный факт, что бутылка вина первого урожая, каким бы он ни был, всегда предмет для коллекционеров. Поскольку первый урожай имеет тенденцию как-то быстро исчезать.
Самое забавное в том, что даже если бы у меня был консервативный выбор вин, всё и так было бы отлично — с моей инвестицией с самого начала стали происходить веселые события. Ладно еще, что весной 2007-го ан-примёрные лондонцы буквально смели «голубые фишки», они же «золотые шато», пока виноград еще был на лозе. Но дальше индекс просто сошел с ума.
Индекс называется Liv-ex. И он сразу после моей покупки рванул вверх; и он немножко просел; и опять двинулся вверх; и уже сейчас — в 2008-м — взбесился и не может остановиться.
Возможно, он потому взбесился (а я брал в 2007-м урожай, естественно, 2006 года), что урожай 2007-го, следующий, оказался неудачным для красных вин, и, значит, на предыдущий год ложится дополнительный спрос. Или потому, что в этом — 2008 году, с его очень проблемным летом, кажется, что будет два плохих года подряд. Так что я просто держу свой прежний пакет и иногда посматриваю на Liv-ex. Кстати, в фонде меня с моим экспериментальным пакетом просто обожают — он ставит безумные рекорды, и об этом ползут слухи.
И не далее как неделю назад я снова, применяя всякие банковские кодовые штучки (которые у меня вполне можно вытащить из комнаты), бросил на этот самый индекс очередной взгляд.
И вдруг понял, что еще чуть-чуть — и я буду стоить полмиллиона евро.
Я? У меня будет полмиллиона евро?
И что я тогда буду делать в этой жизни? Чего хочу?
А очень просто: я хочу жить на виноградниках, ездить по винным хозяйствам и выставкам, говорить там с удивительными людьми и иногда писать об этом какие-нибудь колонки.
А поскольку я и так это уже делаю, и мне за это даже платят…
То остается надеяться, что такая жизнь будет продолжаться — ну, не совсем вечно. Вот буквально только что мне было «чуть-чуть за сорок». Прекрасный возраст! Да и сейчас — ну, ведь не пятьдесят. То есть совсем не пятьдесят.
А люди, которые делают вино и ходят по виноградникам, живут долго, очень долго. Да вот недавно, в мае, умер Роберт Мондави — в девяносто четыре года. Человек, сделавший Калифорнию все— мирно знаменитой винной страной. Кстати, по происхождению итальянец. Жил у себя в хозяйстве, каждый день пил свое и не только свое вино.
А доживу ли я до таких лет, если влезу по уши в эту историю с черными носорогами?
Но если по твоему миру уже начали ездить назгулы в бронежилетах, да еще и летать вертолетами…
Итак, что не так в нашем винном мире, где в нем происходят какие-то пакости? Теперь-то, после той истории, что привела меня сюда, я знаю, что может случиться.
Ну, давайте посмотрим. И увидим, что этот мир сходит с ума. Дикая история с брунелло — ладно еще. Но Франция, которая борется с вином… Да-да, во Франции в парламенте завелось антиалкогольное лобби, вот-вот запретят любую его рекламу.
Понятно, что те регионы страны, где делают вино, вообще не понимают, о чем речь. Но есть во Франции и места, где вино не делают, какая-нибудь Нормандия. И вот там-то могут обитать незнакомые винодельческим территориям люди под названием «алкоголики». Оттуда и идет идиотизм. Результат которого — что Франция только что уступила Италии мировое винное первенство по объемам производства. Лягуши гибнут. А по объему экспорта они уже лишь третьи в Европе!
А что вы хотите, когда даже великие бордосские шато постепенно перестают быть тем, чем они были, и превращаются в бизнес. Хорошо еще, что в каждом из них есть действительно достойный главный энолог, вроде нашей Матери Марии, но выше-то — одни финансисты.
Винное хозяйство, у которого нет хозяина?
Вот за это мы все — еще раз скажу — и не любим лягушей.
Хорошо, империя Вертхаймера, которая владеет «Шанелью», купила «Шато Розан-Сегла», которое хозяева два года не могли никому продать. Тут утешает только то, что «Розаном» владел англичанин Джордж Уолкер. И признаем очевидный факт, что великое и уникальное «Шато д’Икем» несколько лет управлялось безумцем, который его разорял. Хорошо, что в итоге сокровище перекупили все-таки французы. И не будем огорчаться, что «Шато Марго» владеют греки Метцелопулосы, это все-таки французские греки, и вино они любят до слез.