Снова навожу бинокль, оглядываясь на всякий случай на соседние балконы: запишут в извращенцы… И вижу там, в экране…
Я всё боюсь, что однажды сделаю то, что только что сделала там, внизу, Леночка, — наберу в поиске «Рокотофф роман Аут» — и вот этой рецензии там не будет. Но пока — есть:
«Господь добр к России, осыпает ее неожиданными милостями. Наблюдаешь за молодыми и начинающими авторами, упорно карабкающимися вверх к мастерству, гадаешь: кто же из них?.. И вдруг, откуда ни возьмись, рядом как-то сразу и вдруг появляется автор очевидно зрелый, сильный, уверенный, ни на кого не похожий. И где же он раньше был? Почему не писал?»
Он писал, дружок. И продолжает. Но не совсем то. А вот теперь ну минимум раз в неделю набирает в поиске вот это самое — «Рокотофф роман Аут» — и получает свои заслуженные полчаса счастья.
А теперь главное. Эта самая страничка как раз и висела у меня в экране, когда я отправился на табуретке в магазин, вернулся — и обнаружил побитых носорогов у трех сосен и следы вторжения в мое жилище. Только в компьютере я увидел не совсем ту же страницу, что оставлял, уезжая. Кто-то успел открыть вот эту самую рецензию — насчет зрелого, сильного и уверенного — ее я и застал, когда вошел. И долго пытался убедить себя, что так и было.
Да ведь не было. Старые привычки у меня пока не выветрились — такие вещи я запоминаю автоматически. Если вижу, что что-то не так, значит — не так.
И выводы пока еще умею делать автоматически. Итальянец или кто угодно увидел бы русскую страницу — если уж решил поиграть с интернетом в чужом жилище — и ничего бы не понял, и не пытался бы переходить по русским ссылкам. А раз так, то какой национальности человек забрел ко мне в тот вечер?
И ладно, что я удивился. А вот представьте, как она — на Сицилии, на склоне Этны — вбегает за помощью в первый попавшийся дом, хозяев не обнаруживает, зато видит там, в экране компьютера, русский текст!
Совпадение. Вся жизнь состоит из сплошных совпадений. То, что в Таормине и тому подобных местах летом каждый третий — русский, это другое дело. Это уже закономерность.
Я скосил глаз в окно. Леночка, с ее пепельно-русыми волосами на шоколадных плечах, продолжала читать рецензии на меня.
Итак, еще раз: Василий Павлович, забывчивостью явно пока не страдающий, говорит, что не только ничего про меня Лене не рассказывал и фамилию мою не называл — он вообще не зафиксировал в голове, чем я, кроме своего вина, в жизни занимаюсь. Да я ему вроде как и не хвастался — будто не видел он писателей, особенно начинающих. А вот специалисты по вину — другое дело.
И он вообще не знает, что по фамилии я Рокотов.
А тогда откуда Лена вот сейчас взяла именно эту страницу поиска, ведь фамилию и название книги надо было заранее знать, чтобы задать запрос?
Еще нужны какие-то доказательства насчет того, кто был моим тогдашним незваным гостем?
И вот она лежит и читает про меня. И я, на своем балконе, делаю то же самое.
Так, что у нее сейчас перед глазами? А, вот эта рецензия, которая называется просто и затейливо: «ФФ».
«Издатель должен был объяснить автору, что выбранный им псевдоним — проявление дурного вкуса или как минимум неоригинален. Рокотофф? Как тогда насчет Чехофф, Платонофф — ну, что это такое, в самом деле. А вдобавок маленькая незадача: продавцы книжных магазинов повально путают дебютный роман нашего героя с несколько иной, так сказать, литературой, щедро поставляемой неким Игорем Рокотовым. Если вы любите читать про демонов, сексуально грандиозных сверхчеловеков, космических „иных“ на грязных задворках наших улиц — так вот это тот Рокотов, который без „фф“. Понятно, что новый автор мог и не знать про существование еще одного Рокотова, они явно из разных миров, но издателя это никак не извиняет. Ну, а то, что роман „Аут“ не щадит читателя, скажем так, массового, то здесь уже отдельная проблема этого очевидного провала литературного проекта…»
И вот — я привычно кликаю мышкой уже независимо от Лены — мои любимые строки совсем другого критика:
«Литература может быть болью. Хотя вообще-то, если у тебя болит, иди к доктору, а не к издателям, пожалей читателя.
Сергей Рокотофф, конечно, болен своей войной. Она, эта боль (и эта война), остается почти невидимой на протяжении первых повестей, из которых состоит роман. И взрывается в последней повести, там, где речь о ней, неизвестной читателю войне в далеком Мозамбике. Боль настоящая — с блеском описаны темнокожая женщина, погибшая при взрыве самолета, мелькание светлячков вокруг дощатых домиков, шорох океанского прибоя за холмами, звон автоматных очередей и звук, с которым пули шлепаются в человеческое тело… это всё настоящее, это наверняка было, было с живыми, реальными людьми, и автор не хотел их забывать, не написав о них. И мы их теперь не забудем.