Русь издавна была связана с Византией, и извечно отношение к ней было неоднозначное. В XIX в. были приверженцы Византии, считавшие, что от нее идет все лучшее на Руси. Отстаивались и противоположные мнения. В споре со славянофилами Герцен назвал славян „варварами по своей молодости“, а греков — „варварами по своей дряхлости“. Византия в его представлении — это „Рим времен упадка, Рим без славных воспоминаний, без угрызений совести“. И причину этого он видел в том, что общественный строй империи „основывался на неограниченной власти, на безропотном послушании, на полном поглощении личности государством, а государства — императором“. В свою очередь, Г.В. Плеханов именно в „византинизме“ усматривал худшие черты русского самодержавия. Ф.Энгельс давал общую оценку столкновению варварского мира со старой цивилизацией: „…Только варвары способны были омолодить дряхлый мир гибнущей цивилизации“. „Омоложение“ несла с собой община. Местами она напрочь разрушала издавна существовавшие здесь крепостнические отношения. Именно заселение славянами Балканского полуострова, так пугавшее византийских авторов VI–VII вв., на несколько столетий отсрочило падение Восточного Рима.
Затем Рим стремился обезглавить варварские племена, чтобы таким образом ослабить врагов римского народа. Теперь Константинополь делает побежденных и поверженных варварских вождей своими патрициями, подчиняя таким образом и варваров машине власти. И руководствовались цезари ничуть не христианскими заповедями любви к ближнему. „Ближнего“ они как раз не любили и боялись. Как гласит народная мудрость, „хозяин кормит собак, дабы укрощать непослушное стадо“. Для охраны империи нужны воины чуждой подданным крови. Вновь и вновь подтверждается закономерность: власть, оторвавшаяся от своего народа, более всего его-то и боится.
Стремление понять власть изнутри, психологически, существенно обогащает и понимание ее социальной природы. У варваров власти обычно выбирались для решения каких-то общественных дел. На востоке же власть столетиями, а то и тысячелетиями отождествлялась, с господством. Как господство предстает она в Ветхом завете, и христианство принимает формулу „всякая власть от бога“, стремясь примирить подданных с заведомо негодным управлением. Не только государства, народы гибли от дурного правления, как это случилось с персами. Вообще „люди связаны совестью, империи — насилием“.
В работе „К критике гегелевской философии права“ вскрывается суть монархическо-бюрократического государства, в котором господствующий класс выдает свой частный интерес за всеобщий, а бюрократия — корпоративные интересы за государственные. „Бюрократы — иезуиты государства и его теологи“, — концентрирует мысль Маркс. „Бюрократия считает самое себя конечной целью государства… Государственные задачи превращаются в канцелярские задачи, или канцелярские задачи в государственные. Бюрократия есть круг, из которого никто не может выскочить. Ее иерархия есть иерархия знания. Верхи полагаются на низшие круги во всем, что касается знания частностей, низшие же круги доверяют верхам во всем, что касается понимания всеобщего, и, таким образом, они взаимно вводят друг друга в заблуждение.
Бюрократия есть мнимое государство наряду с реальным государством… Всеобщий дух бюрократии есть тайна, таинство. Соблюдение этого таинства обеспечивается в ее собственной среде ее иерархической организацией, а по отношению к внешнем миру — ее замкнутым, корпоративным характером. Открытый дух государства, а также и государственное мышление представляется поэтому предательством по отношению к ее тайне. Авторитет есть поэтому принцип ее знания, и боготворение авторитета есть ее образ мыслей“.
Сначала на Руси этого не было. В годы бироновщины Измайловский полк в точности повторяет приемы византийских императоров: в нем не было не только русских офицеров, но даже и русских солдат. Правительство уже не скрывало своей антинародной и антигосударственной сути. Принадлежность к „голубому интернационалу“ оборачивалась прямым предательством по отношению к собственной стране.
В XI в. Русь была на подъеме во всех отношениях потому, что народ еще участвовал в управлении, не позволял власти слишком обособиться. Перелом наступил позднее. Татаро-монгольское иго более двух столетий давило народную самодеятельность, часто уничтожая и хранителей традиций. Борьба за освобождение от ига укрепила авторитет великокняжеской власти и позволила ей встать над народом.