— Ты перестала выращивать мяту? — спросил я как-то вечером.
— Да, ее аромат напоминал мне о тебе, Марат. Воспоминания - это боль... — ответила она очень тихо, закрыв глаза от волнения.
И тогда я понял, что она по-прежнему любит меня всей душой. Любит так, как тогда, когда нам было по двадцать с небольшим, и мы босыми ногами бегали по мокрому песку - она от меня, и я за ней.
Она делала вид, будто ей очень страшно, а я сбавлял темп, бежал не в полную силу, чтобы подольше насладиться этим пьянящим ощущением погони. Тот момент, когда я догонял ее и, сжав в объятиях, осторожно валил на песок, был кульминацией этой "игры".
Я слышал, как одинаково бились наши сердца под ребрами, чувствовал ее порывистое дыхание на своей шее, слышал плеск волн, лижущих наши ступни. Я не расслаблял объятий, зная, что сейчас она непременно попытается высвободиться, чтобы снова убежать от меня. Когда же это ей, в конце концов, надоедало, она запрокидывала голову и принималась хохотать.
А потом мы лежали на песке молча, смотрели на звездное небо, я пытался шутить, рассказывал ей грустные и нелепые истории из своей жизни, а она молчала... Потому что просто любила меня.
Марта была единственной, кто любил меня.
***
Я прожил у Марты уже около недели, когда она попросила меня об этом...
Честно говоря, я думал, что за то время, пока мы были в разлуке, она изменилась, забыла о своем давешнем увлечении. К чему лукавить, я искренне надеялся на это!
— Ты сделаешь это ради меня, Марат? — ласково спросила она, не поворачивая головы в мою сторону.
Я долго молчал, потом встал и начал ходить за ее спиной взад и вперед, нервно заламывая руки.
— Милая, я думал, что ты больше не фотографируешь!
На лице Марты играла легкая улыбка. Мне хотелось, чтобы она обернулась ко мне и рассмеялась своим звонким смехом, сказала бы, что пошутила, а я, такой глупый и доверчивый, поверил ей. Но она продолжала смотреть прямо перед собой.
— Я очень давно не занималась фотографией, но теперь ты здесь, и мне очень хочется снова взять в руки свою камеру. Мне кажется, что я уже ничего не смыслю в этом, но, говорят, что, научившись чему-то однажды, уже невозможно это забыть - руки мастера все помнят.
Я молча кивал ей в ответ. Я знал, что не смогу ей отказать, слишком сильны к ней мои чувства.
— Так ты сделаешь это ради меня? — спросила Марта.
— Да, — ответил я и повторил для пущей убедительности, — Да, сделаю.
***
Через несколько дней я завел ее старенький фольксваген и поехал в город. Мне не хотелось разлучаться с Мартой, но она с утра нехорошо себя чувствовала, поэтому я укутал ее в теплый плед и уложил на диван, включив какую-то старую американскую комедию. Услышав ее тихий смех, доносящийся из гостиной, я улыбнулся и вышел на улицу под моросящий дождь и прикрыл за собой дверь.
Всю дорогу до города шел дождь, дорога была скользкой, но я ехал медленно и аккуратно. Заехав в город, я остановил машину у первой попавшейся кафешки и вошел внутрь, приветственно кивнув бармену за стойкой. Он подозрительно посмотрел на меня, но тоже кивнул в ответ. Купив американо без сахара, я сел за столик к окну и начал потихоньку отпивать из маленькой чашки горячую черную жидкость.
Я внимательно смотрел в окно на протяжении нескольких часов, сидя перед пустой кофейной чашкой. Но из-за дождя улица была пустынна, и я подумал, что сегодня мне придется вернуться к Марте без обещанного подарка.
Тут вдруг я заметил на противоположной стороне улицы девушку, и понял, что это именно то, что мне нужно. Рыжие волосы, яркий макияж, короткая джинсовая юбка и легкомысленная светлая кофточка с рукавами в форме фонарика. Она быстро шла по улице, прикрываясь от дождя прозрачным зонтиком, и говорила по телефону.
Я сунул под пустую чашку купюру и, провожаемый недовольным взглядом бармена, выбежал на улицу. Какое-то время я шел следом за девушкой. Футболка моя промокла от дождя и липла к телу, выставляя напоказ мою болезненную худобу. Но я уже давно перестал стесняться своего убогого тела, ведь Марта любила меня по-настоящему, ей была безразличная моя внешность.
Когда девушка свернула за угол, я прибавил шаг, и, когда мы вдвоем оказались в пустой подворотне, я перешел на бег и, догнав ее, кинул удавку ей на шею. Она даже закричать не успела. Лишь немного похрипела от возмущения, а потом обмякла, повисла на моих руках.
Я перекинул ее бездыханное тело через плечо, и, как ни в чем не бывало, пошел к машине. Мое лицо было так же спокойно и бесстрастно, как будто я нес не задушенную только что девушку, а мешок картошки.