Так всегда звала одиннадцатилетнего Павлушку Акимова мать. Не «чай пить», а «чей пить». Мальчишку задразнили этим «чей пить».
Юлия Андреевна подозрительно долго молчала. Дина, не утерпев, посмотрела ей в лицо. Освещенное двойным светом — фонаря и луны — лицо казалось бледным.
— Пусть она к нам ходит, Дина. Пусть ходит, — сказала Юлия Андреевна, поглаживая ствол старого каштана.
Дина силилась понять: для чего? Для чего Швидко должна ходить к Ивановым?
А по двору несся, крепчал на морозе нетерпеливый окрик:
— Павка! Кому говорю? Иди чей пить.
Катя Швидко постучала к Чуксиной. Увидев подружку, не желавшую до сего дня откликнуться на ее гостеприимные приглашения, Лиза радостно всплеснула руками:
— Катю-у-шенька! Красавица ты наша. А я только говорю Гаврику: «Ой, не идет к нам Катенька. Не обижена ли?». Садись. Нет, нет, не сюда. В кресло. Оно плюшевое, удобное. Вот тебе скамейка под ноги. Перекусим? Сейчас соберу на стол. Ах, молодчик: порадовала!
Холеные руки Чуксиной порхали перед Катиными глазами, как птицы, рукава атласного халата то отлетали к плечам, то падали к запястьям, с лица не исчезало выражение умиленности. За женою в искусстве угодить тянулся и Гавриил Матвеевич. Но обоим было не по себе под пристальным проверяющим взглядом Екатерины.
Швидко не отказалась от чая, пила его медленными глотками, рассеянно слушая болтовню Чуксиной. Увидев, как жадно поедает Лиза лимон вместе с корочкой, она, усмехнувшись, заметила:
— Есть лимон с коркой неприлично. За границей это считается плохим тоном.
— Да что ты! — округлила и без того круглые глаза Елизавета. — Понял, Гаврюня? Век живи, век учись.
— А дураком помрешь, — с вымученной улыбкой заключил Гавриил Матвеевич, кашлянув в кулак.
От второго куска лимона Чуксинша уже старательно отрезала корку.
— Небось, полмира изъездила, Катенька? Рассказала бы нам, козявкам. — Лиза манерно вытерла мизинцем губы, откинулась на спинку стула, готовясь слушать.
Швидко ответила:
— Да. Спасибо мужу. Во многих странах с ним побывала.
— И во Франции?
— И во Франции.
— О, Париж! — Чуксина мечтательно закатила глаза. Она закатила их вовремя, иначе ей не понравилось бы откровенное ироническое выражение Катиного лица.
— Слушай, Лиза, — отодвигая стакан, проговорила Катя. — Кто бы в нашем доме мог написать такое письмо? — Она положила перед Чуксиной мятый выцветший листок, исписанный пятнадцать лет назад рукою Лизы.
Чуксина взяла листок, внимательно прочитала известный ей текст, покачала головой.
— Ай-ай, подумай, Гаврюня! Кто-то написал, что Алексевна умерла. Вот люди! Кто ж бы мог сотворить такое зло? — Она подняла к потолку глаза, вспоминая. — В ту пору у нас жил старик Сухоставцев, злющий, вредный, все сапожничал. Ты его должна помнить, Катя. Может он? Ой, погоди. Не дело ли это нашего бывшего управдома? Крепко он на комнату твоей матери зарился. Еще на меня тогда напраслину возвел. Алексевна ж, не разобравшись, меня ни за что ни про что обругала. Он, Катя. Голову с меня сними — он. Хочешь, найдем в адресном столе его адрес, сходим. Я не побоюсь в глаза ему сказать: «Твоя работа». Его и от управдома отстранили за какие-то махинации. На все он способный, Катя. Спроси у Гаврюни.
Чуксин закивал, а Лиза продолжала медоточить, и выглядело ее сочувствие настолько искренним, что Катя застыдилась своего подозрения: не Лиза ли написала письмо?
— Мать о письме знает? — спросила Чуксина.
— Боюсь рассказать ей, опять запьет. Хороша дочка! Какой-то проходимец написал о матери «умерла», дочь и не проверила. Я поехала сюда, как думаете, зачем? Праху матери поклониться. Еду с вокзала и вдруг в кондукторе узнаю… Чуть ума не лишилась в ту секунду.
— Ай-ай-ай, милая! — В глазах Чуксиной блеснули слезы. — Отчего ж сразу мне не рассказала? Давно б мы ту черную душу отыскали.
Вернувшись к себе, Швидко долго стояла перед фотографией, где она была снята с младшими сестренками. Тогда в ее жизнь еще не вошел полковник Зелауров. Первая любовь! Тут братья, сестры умирали, мать запила с горя, а она… Одно его слово, и обрезала толстенную косу, нарядилась в брюки, стала курить. Каким, однако, черствым может быть в молодости сердце. Тот полковничек и увез ее во время революции в Германию, где ровно через месяц бросил. Страшные годы скитаний! Погибла б, не повстречайся ей Василий Швидко. Вчера прислал телеграмму: «Где ты? Мне без тебя холодно и одиноко». И ей без него одиноко.
Катя отошла от фотографии, вспомнила слова Чуксиной: «Отчего сразу мне не рассказала? Мы б ту черную душу отыскали», качнула головой: «Нужно ли отыскивать? Сама во всем виновата. И матери не стану говорить. К чему ей новое потрясение?»