С редким спокойствием, питаемым молчаливой поддержкой Зархина и Кузьмина, перечислял он причины, по которым нельзя увольнять Лагунова: у него нет родителей, на заводе он нашел семью, его полюбили, ему помогут преодолеть угнетенное состояние, связанное с происшедшей в генераторном бедой, а оторванный от коллектива, Антон способен наделать глупостей.
Шерстобитов слушал, не перебивая. Он держался подобно богу Саваофу, уверенному, что успеет покарать ослушников. Дождавшись конца куликовской речи, он обратился не к Ивану Трофимовичу, а к Зархину.
— Надеюсь, вам известно, что за пуск всякого агрегата на заводе отвечает главный энергетик?
Зархин побледнел. Намек был неприкрытым: «За ЧП в газогенераторном ты мог, дружок, серьезно пострадать, я, директор, отвел от тебя неприятность, а ты, Моська, лаешь на Слона!».
— Вы хотите сказать, Виктор Николаевич…
— Хочу сказать, что видеть в глазу другого соринку, а в своем не замечать бревна — неблагородно.
Он перевел взгляд на Кузьмина. «И ты, кролик, мог бы, как начальник цеха, поплатиться. Я и с тебя снял ответственность, переложил все на мастера, благо он в тот момент надумал завтракать. Так-то помнишь мое благодеяние?!» Вслух он произнес:
— Итак, на этом закончим. Лагунов увольняется, мастером у энергетиков будет Жовтень. Других вопросов нет?
Громко возмутился Кузьмин. Снова ссутулился Зархин. Куликов, тяжело ступая, направился к выходу.
— Иван Трофимович, задержитесь.
Куликов возвратился. Он догадывался, что ему скажет Виктор. И тот сказал именно то, о чем Куликов догадывался:
— Не обессудьте, я обязан сделать представление в Главк об освобождении вас от обязанностей главного инженера.
Модест Аверьянович держал слово: если выдавался свободный вечер, он отправлялся либо к Ивану, либо к Виктору. Однажды ему удалось провести вечер в обществе Елены. Она рассказала об удручающей ее болезни: у нее усыхает подбородок. Как бы невидимая рука стачивает его слева, врачи проделали с десяток анализов, но природу заболевания установить не могут.
— О чем в таких случаях думает женщина? Рак, — закончила она свой рассказ.
— Вы мнительны? — спросил Сущенко.
— Нет. Но подбородок — довольно заметная на лице деталь. — Куликова невесело улыбнулась.
— Иван знает?
Она утвердительно кивнула.
— А Виктор?
Она не удивилась — почему, дескать, спрашиваете о нем, дольше положенного задержала на Модесте взгляд:
— Нет.
И все стало само собой ясным: Иван не оказался фантазером, не валил напраслину на Витьку.
Между тем, глядя на семью Шерстобитовых, даже такой наблюдательный человек, как Сущенко, не увидел трещины. Там царила этакая патриархальная благость. Приходя домой, Виктор, не стесняясь посторонних, целовал Любу, называл ее женушкой, дружочком, уговаривал оставить школу, от которой она чрезмерно устает, охотно посвящал ее в дела завода. Люба, в свою очередь, называла мужа Витянькой, папочкой, спрашивала совета, как поступить в том или ином случае с «трудным» пареньком в классе. Она выглядела типичной учительницей: высокая, худощавая, со спокойными движениями и отработанным четким голосом, в меру строгая, в меру приветливая. Кажется, она не догадывалась о предательстве мужа: слишком открыт был ее взгляд, устремленный на него, слишком по-доброму и часто касалась ее рука головы Виктора. А может, Люба была той женой, которая в угоду семейному спокойствию слепла и глохла к временным увлечениям мужа?
Затащить к себе одновременно Виктора и Ивана Модесту удалось лишь однажды. Друзья сидели в разных углах комнаты, не глядя друг на друга. Иван вскоре собрался уходить, но Модест не отпустил его. Общий разговор поддерживался воспоминаниями. Вспомнили, как Модест, работая грузчиком в порту, ложился в полдень подремать прямо на берегу, приклеивая к рваным ботинкам записку: «Не будить. Разбудишь — плати рубль». Как перешел потом в кузню к Тяпке (Тяпкой прозвали хозяина кузни за хромоту) и как тот за малейший промах нещадно наказывал. Как Иван орал на весь Собачий хутор хаявшим революцию: «Злыдня! Вы жили плохо и будете жить плохо. Наша взяла!». Как тщательно конопатил в отцовском доме полы и окна каждую осень Виктор.
— Ты с детства обнаруживал хозяйскую жилку, — сказал Виктору Модест.
Не уловив, с похвалой или иронией произнесена фраза, Шерстобитов промолчал. И тут началось… Что ни слово — удар по совести, неприкрытый намек. «Желаешь до конца узнать человека — попади к нему в зависимость», — говорил Куликов. «Жизнь требует здравого смысла, ее на бога не возьмешь», — парировал Шерстобитов. «Черствяка хоть на десяти огнях поджаривай — он мягче не станет». — «Кто думает добреньким в социализм въехать, штаны изорвет в дыры».