Лацис светлеет лицом:
– А, оперативный псевдоним!
– Навроде того. И кто кому помог – еще вопрос. Я своими руками не имел права расправиться с пауком. А у меня с ним старые счеты. Я посетил вашу прекрасный страну, именно чтобы свесть их.
– То есть мы действовали против общего классового врага. Хорошо, товарищ Барон. Очень хорошо.
Лацис наконец расслабленно откидывается на спинку стула и с наслаждением пускает ароматный дым.
Подытоживает:
– Получается, что в этом дворе сплетена тройная паутина. Паук сам попался в сети. Это прекрасно. Это справедливо.
– Где же вы видеть справедливость, уважаемый Мартен-Жан?
– Сколько эти упыри наших девушек испортили? Что они делали с их телами! Какая грязь, какая мерзость! Даже я, привычный ко всему, содрогаюсь. Что ж. Мое возмездие, и аз воздам.
Барон улыбается:
– Гораздо страшнее, господин Лацис, то, что они делали с их душами. Впрочем, ваша служба, видимо, не позволяет вам задаваться такими вопросами? А про возмездие… Я предлагаю вернуться к этому разговору лет через десять. – Он зажмуривается, что-то подсчитывая. – Да, через десять с половиной лет, в марте тридцать восьмого.
– Я не загадываю так далеко. Делай что должно, и будь что будет.
– Хороший ответ. Я запомню его. Но есть еще одна причина, по которой я не мог не вмешаться в происходящее. В силу ряда глубоко личных причин я не могу не помочь умирающему или умершему ребенку.
И барон кивает на Юлу.
Та вздрагивает:
– Так я разве умерла?
Барон смеется, касается полей цилиндра двумя пальцами и растворяется в предрассветной лиловой мгле.
Юла закрывает глаза:
– Глеб, Глеб, родненький, скажи мне: ведь я просто слишком много выпила, да? Просто слишком много?
Глеб сжимет ее руку, не отвечая.
Лацис поднимается и ласково гладит ее по голове:
– Если хочешь, дочка, можешь считать и так. Если хочешь…