Все это было непонятно, странно и тревожно… Санса все еще надеялась, что мать просто забыла где-то телефон и тот разрядился, как это частенько случалось у нее самой. Завтра она вспомнит и перезвонит. Если же нет - надо будет просто ехать и менять билет, ни с кем не советуясь, не спрашиваясь. Сандор отвезет ее в аэропорт… А что дальше? Она улетит - а он останется… Об этом думать было слишком больно, и Санса просто задвинула эту мысль подальше, в самый дальний и темный угол своего сознания… Как было бы замечательно, если бы мама могла понять. Но Санса слишком хорошо знала мать, чтобы тешить себя надеждами на этот счет. Долг и приличия для нее превыше всего. Если к младшим детям она относилась мягче, делая поблажки со скидкой на возраст, то себя держала - или хотя бы старалась - в ежовых рукавицах. То же отношение в последнее время было и к старшему сыну. Теперь на очереди была Санса. Никто не даст ей свободы выбора. Максимум, чего она сможет добиться от матери - это освобождения от навязанного брака с Джоффри. И уже надо будет радоваться, если оно будет дано. Их история с Сандором лежала за пределами возможного допустимого для Кет Старк, как, впрочем, и для остального семейства. Либо Санса сделает выбор в пользу семьи - и пожертвует своим выстраданным первым чувством, либо ее путь навсегда отдалится от всех ее близких и любимых, уводя мимо захлопнутых в лицо дверей дальше, в неизведанную тьму. Выбор был жесток - это тебе не детские сказочки. Не между драконом и принцем, не между лачугой и дворцом, а между любовью и любовью. Между ее корнями: всем тем, что создало ее такой, какая она есть, сформировало ее пристрастия и характер, закалило, придало ей ту форму, что отличала Сансу от других - и ее врожденной сутью, первым правдивым порывом души, в котором нельзя, недопустимо было сомневаться – потому что это означало предать себя, отказаться от малейшей надежды на освещающую путь истину.
Поскольку эту дилемму разрешить она была не в силах, Санса просто зависала на пороге сна и реальности – вяло прокручивая в голове события последних дней, отмечая наиболее важные моменты, ощущения, вспышки. Надо было вести дневник. Или фотографировать. Санса хихикнула, представив себе этот фоторяд. Может, снимать только места? Пляж. Дорога. Номер. Другой номер. Волнорез. Эти треклятые конюшни - как она про них забыла? Дурацкий тетин кабриолет. Веранда. Холл в гостинице. Эти кретинские горшки с бархатцами… Ага – иллюстрации – и между ними цветок. Вот! Это было то, что нужно. Санса вскочила – теперь она знала, чем себя занять. Извлекла из крышки чемодана толстенькую книжку для скетчей – ее туда сунула мать, несмотря на возражения Сансы – та уже много месяцев не бралась за карандаш, просто руки не держали его. Даже на уроках живописи в школе она старалась делать только то, что он нее требовали, по номиналу, чем несказанно расстраивала учителя рисования - он с горечью осознавал, как у его любимой ученицы вдруг погасла та божественная искра, что освещала все ее рисунки до трагедии с отцом. Почему - было понятно, но принять такой исход он не мог – хоть и не настаивал. Просто ждал, когда пройдет эта напасть. И, похоже, он был прав.
Когда Санса была маленькая, она вместе со своими подругами-соседками, что составляли основу женского общества от пяти до восьми лет в загородном поселке, где была их летняя резиденция, совершенно заболела так называемыми «секретиками». Все лето они упорно собирали осколки битых бутылок – к ужасу матерей – приходили домой с грязными, вечно порезанными пальцами – даже страх Сансы перед ранениями не мог ее остановить. Они, как белки, копали в укромных любимых местах в лесу ямки – заполняя их бумажками, картинками, всякими тряпочками и прочими мелкими сокровищами, которые переплетали с засушенными цветами и листьями. Получалась мини-композиции - каждая из них составляла эти странные картинки согласно собственному вкусу и предпочтениям. Сверху все это закрывалось стеклышком – превыше всего ценились цветные, но они, увы, попадались нечасто, а самой Сансе как раз больше нравились прозрачные. Она отмывала их до блеска, тайком таская у матери соду и крупную соль из кухни – и создавала свои шедевры - гнездами памяти о том далеком лете. Она даже отрезала кусочек от своей любимой шелковой праздничной юбки для особенно нежной композиции с маминым бисером, утащенном из шкатулки с пуговицами, и тремя розочками шиповника – двумя душистыми белыми и одной пушистой, темно-розовой, выпрошенной у пожилого ворчуна-соседа. За юбку и бисер Сансе здорово влетело от матери: она целых три дня просидела дома за книгой - даже во двор ей не позволили выходить. А самое обидное было то, что когда Санса вышла – то не смогла найти тот чудесный «секретик». Она перерыла всю полянку, но ничего не обнаружила… Санса помнила, что сверху лежало нежно-голубое стеклышко, которое она нашла, ныряя в мелкой речке, что текла за окраиной поселка. Стекло было отполировано водой, слегка замутненное, но с гладкими ровными закругленными краями…
Чтобы унести все это с собой – все, что случилось, было увидено, прожито, выпито до дна, стоило создать на этом чердаке отдельную нишу – с «секретиками», смысл которых был понятен ей одной. Карандаш мелькал – голова Сансы была так переполнена образами, что графит не успевал за ходом мысли. Все детали, все мелочи, что мозг мог выхватить из еще свежей памяти, ложились на бумагу. Она не стирала, правила поверху – так, как ее учил на курсах преподаватель: резинка – враг художника; все, что нарисовано, не может быть лишним. Из-за этого наброски получались динамичнее, дышали. Через два часа Санса с удивлением обнаружила, что ее тетрадка наполовину заполнена рисунками, а на черном от грифеля указательном пальце выросла приличных размеров мозоль. Тогда она остановилась. Теперь стоило пройтись по тем местам, что она смогла запечатлеть, и собрать мелкие сувениры – что-то более материальное, чем рисунок. А дальше – под стекло памяти – хотя бы это останется с ней… Санса отложила тетрадку, бережно убрав ее на место – еще, не ровен час, кто-нибудь увидит. На последней странице должен был быть портрет Сандора. Она лишь наметила некоторые черты, но основная работа еще предстояла – с натуры - если ей удастся его уломать…
Перебирая в уме все, что ей надо было отыскать во время ее погони за сокровищами, Санса задремала. Во сне к ней пришел образ той самой затерянной в лесу полянки – она стояла на коленях перед наконец-то найденной нужной ямкой. Осторожно сдувала с голубого стёклышко палую листву и сосновые рыжие иглы. Во сне ее секретик был больше – но голубое стекло осталось прежним, даже стало как-то прозрачней. Под ним катило свои неутомимые, окрашенные оранжево-малиновым отсветом волны сонное море. Санса точно знала: если приглядеться, можно было различить далекий берег – и два силуэта на почти белом песке. То короткое мгновенье перед лицом бесконечно восходящего солнца, где им позволялось быть вместе – вечно…