- Ты омерзителен. Я ухожу.
- Нет уж, раз пришла – сиди. Хотела поговорить – поговорим. А то мне что-то надоело говорить с луной. Она мерзкая, эта луна – все время подглядывает. Как этот твой любимый Бейлиш.
- Он не мой любимый.
- А кто твой любимый? Как там Джоффри? Канделябры еще целы? Где эта проклятая емкость? В стакан надо еще умудриться попасть, это еще сложнее, чем прицелиться в очко – в сущности, стакан мне не нужен…
Он начал пить из горла. Пил долго – Санса с ужасом смотрела, как тускло отсвечивающая бутылка поднимается все выше.
- Вот, так лучше. И так, о чем то бишь мы? Ах да, Джоффри… Удалось ему… как это слово, забыл, смешное такое… нет, не смешное… что-то с фиалками… Нет, не то. Ах, вот, дефлорировать! Вот что он хотел сделать. Дефлорировать тебя. Как подарок. На загребучий день рожденья. Он уже случился? Ты теперь взрослая женщина – тебя и не надо вот то самое – нет сил больше его выговаривать, это треклятое слово… ну, ты меня поняла…
- Я не понимаю, о чем ты.
- А я думаю, отлично понимаешь. Ну да, я забыл – вру у нас только я. А ты – сама честность…
- Если ты будешь меня оскорблять, я уйду.
- Да, и оскорблять можешь тоже только ты. Как это типично. В сущности, все бабы одинаковые, что малые, что старые. И никуда от них не деться. Все утро носи мешки за этой стервой Серсеей – а вечером хочешь расслабиться – и опять, смотри-ка – по твою душу уже пришли, глаза сверкают, рот превратился в булавочную головку от укоризны. Ну давай, укоряй. Я тебя слушаю.
- Я беспокоилась…
- Ага, ты, Иные тебя подери, так беспокоилась, что пробегала по всей округе шесть загребучих часов! Седьмое пекло, шесть! Что ты там делала, собирала гербарий на память с каждого долбаного дерева, о корни которого споткнулась?
Это было слишком грубо. И слишком правдиво. Даже в дымину он все равно ее чувствует…
- Мне надо закурить. Будешь, заботливая ты моя? Нет, не моя. Джоффрина. Но все же…
- Буду.
- Тогда обслужи себя сама. Что-то я как-то устал слегка…
- А где?
- В куртке. Куртка где-то на кровати. Если только не сбежала… Возможно, под твоим прелестным задом…
Санса привстала, осмотрелась. Вот куртка, валяется в изголовье. Она залезла в карман. В одном нащупала зажигалку и еще какую-то коробку, слишком мелкую для пачки сигарет. В другом обнаружились и сигареты. Она достала одну, закурила, протянула пачку Клигану. Он, однако руки не подал, лишь кивнул в сторону стола.
- Так, хорошо, продолжим…
- Можно открыть окно? Очень надымлено…
- Окно? Чтобы позвать сюда твоих друзей, летучих мышей? Нет, этот номер не пройдет, малышка. Пусть накурено, зато мы здесь одни. Не тронь окно. Не нравится моя конура – скатертью дорога – вали.
Он пошарил по столу, добрался до сигарет, долго маялся, вытаскивая одну, прикурил, с отвращением сплюнул прямо на пол – видимо, поджег сигарету не с того конца. Со второго раза попытка увенчалась успехом.
- Хорошо. Раз мы теперь курящие, можно продолжить приятный разговор. Что ты там говорила? Про Джоффри? Не, к херям, не хочу про Джоффри. Давай сменим тему. У тебя же, седьмое пекло, день рожденья! Родилась Пташка, возрадуемся же!
Санса вскочила, рванула к двери. К несчастью, та была заперта на ключ, а не на щеколду.
- Отопри! Я не хочу больше тут оставаться, в это прокуренной клоаке. Выпусти меня.
- О, смотри-ка, Пташка хочет на волю? Но ведь это притворство. Пташка только и делает, что рвется в клетку. В долбаную золоченую клетку. Там ее быстро оприходуют. Жила-была Пташка, она родилась, она прыгала – жаль, что недолго, – почти совсем не пела и от этого умерла. Ее похоронили и жили долго и счастливо до конца времен. Тебе нравится твоя сказка, девочка?
- Нет.
- Это потому, что ты боишься правды. А правда - она такая… Жестокая. Не для Пташкиных нежных ушек и слабеньких мозгов.
- Я не боюсь правды. А вот ты, похоже, боишься. Иначе бы не наклюкался так.
- Это ты права. Я - дерьмо. Поэтому и наклюкался. Не боишься, говоришь? Тогда слушай – я расскажу тебе другую сказку. Жил-был Пес. Он был такой идиот, что умудрился влюбиться в Пташку. От этого его кретинские мозги съехали набекрень окончательно. Он не пил. Не ел. Думал только о ней. Сбежал от хозяйки, чтобы поискать для своей девочки подарок на день рожденья – из денег, что ему дали за то, что он хорошо трахал другую – вот ведь, ирония долбаной судьбы. Когда он вернулся домой, выяснилось, что сигареты кончились, а Пташка сбежала в неизвестном направлении часа как три. Тогда Пес обезумел, отпросился у постылой хозяйки и рванул искать беглянку. Сначала только заглянул за сигаретами. А там ему поведали… да… веселенькие новости…
- Что тебе сказали? Что?
- Что в округе полиция. Потому что возле дороги нашли труп. Труп молодой девушки. И что за пару часов до этого лавочник видел двух барышень по дороге в город: рыжую племянницу Ланнистерши и горничную из усадьбы.
Санса открыла рот и забыла, как он закрывается. Что он вообще закрывается… Лея?
Она встала и подошла к Сандору, который сидел, закрыв лицо ладонью. Положила ему руку на плечо – через рубашку он был как печка.
- Не тронь меня, седьмое пекло. Сядь на свое гребаное место. Я еще не закончил.
Санса послушно села. О конце истории она уже догадывалась.
- Ну, вот. Пес рванул на дорогу – туда, где уже понаехали копы, и все было отрезано. Пес не любил копов – тяжелая наследственность и личные антипатии. Но ему надо было знать. И он пошел. Как дурак. Там его живенько взяли в оборот. А что, а где? Про алиби не поверили. Точное время убийства было неизвестно. Предупредили, взяли подписку о невыезде. И отпустили на все четыре стороны. Он так и не узнал, кто был в черном мешке….
- Сандор…
- Отвяжись. Ты хотела правды – так слушай свою долбаную сказку. Он дошел до пятачка. Там зашел в известную винную лавку. И там гнусный старичок-хозяин поведал ошалевшему Псу, уже похоронившему тупую девчонку, что поработила его скудный разум, что ее-то как раз видели. Примерно за полчаса до этого. Ковыряющей какие-то ошметья под лавкой на улице. Тогда Пес слегка успокоился. Это было вполне в духе Пташки. Поэтому он купил бухла и немедленно нажрался. А потом продолжил. И еще. Доплелся до дома, получил нагоняй от гребаной львицы, заперся в каморке и вот – Пташка прилетела пытать правду… Тебе понравилась твоя сказка, солнечный лучик? Что-то ты погасла – видимо, от слез… Моя сказка тебя не растрогала, что же ты не плачешь? А я вот плачу, долбаное седьмое пекло, хоть и пьяными слезами… Потому что это невыносимо страшно – когда ты радуешься, что труп, что нашли в овраге – опять в овраге, растреклятое седьмое пекло – принадлежит неплохой тетке, которую ты знал. Потому что ты был готов к совершенно другой новости… И ты сидишь и благословляешь небо за то, что погиб хороший человек. Это так мерзко. В такие моменты перестает хотеться жить…
Санса подошла, обняла его сзади за шею. Он не сопротивлялся. Просто сидел, повесив тяжелую голову. Санса прижалась мокрой щекой к затылку. Как же страшно. Как больно. Возможно, если бы они вместе дошли до города, этого бы не случилось…И все – никакого педагогического колледжа. Никакой комнаты… И синяк уже так и не пройдет… Она упала с лестницы – и ударилась, а Санса осталась жива. Чудом…