- Проследи за ней, дед. А если я не вернусь…
- Не боись. На улицу не выставлю…
- Спасибо.
- Тебе спасибо за доверие.
Сандор ушел. Даже не обернулся. И хорошо. Санса покорно пошла за тяжело дышащим стариком. Они прошли через замусоренное, полное пустых и полных бутылок, каких-что медных тазов, пыльных коробок и ящиков помещение. За этой проходной комнатой обнаружилась еще одна. В ней было светло – окном она выходила в поле. У раскрытого окна - столик, на нем – крытая кожаным чехлом швейная машинка.
- Это была мастерская моей жены. Пока я сидел в лавке, она тут шила. И мы разговаривали через коридор. Я слышал, ее даже когда она строчила на этой дьявольской машинке. А она слышала, когда я ей читал. Иногда мне кажется, я слышу ее до сих пор…
- Ваша жена умерла?
- Да, больше семи лет назад. А детей у нас не было.
- Я сожалею.
- Как и я - о твоих потерях. Это всегда больно. Но в твоем возрасте – еще и жестоко. Теперь ты стала крайней. Значит, хочешь не хочешь – придется взрослеть. За твоей спиной уже никого нет…
- Я знаю. Никого. Это так… одиноко. Как будто никого в мире не осталось… Только я – и смерть…
- А ты за ней не гоняйся. Сама тебя найдет. Если ее преследовать – то и кончина будет поганая. Нормальную тоже надо заслужить… Я не о боли. Я о готовности… Тебе сейчас может казаться, что ты уже стоишь на пороге - словно тебя за руку кто-то тянет. Но это только страх. Всего лишь страх жизни и одиночества… И это нормально. Не хочу тебе надоедать – последний совет – если захлестывает – занимай себя, чем угодно. Потом вживешься. Эти смерти всегда останутся с тобой, просто ты научишься с этим жить. Они не станут менее тяжелыми – но ты станешь сильнее. Научишься держать свою ношу. У каждого она есть – своя. У тебя, и у твоего друга, и у меня. И все идут вперед.
- Нет, не все. некоторые ломаются.
- И что, ты хочешь быть тем, кто сломался? Это гораздо тяжелее – поставить на себе такой крест. Да и надо ли?
В магазине хлопнула дверь. Старик прижал палец к губам и вышел. Санса от нечего делать начала бродить по комнате, разглядывая книги, сложенные пачками там и сям. Взяла наугад одну – там были схемы для кройки и шитья с древними моделями – из тех, что надеты на ее бабушках, улыбающихся с выцветших фотографий. В середине книги был заложен желтый листок с потрепанными краями. Стихи, написанные ровным прямым почерком без наклона. Как хорошо, каждое слово понятно:
«Остатки сонного тепла
В подушке затерявшись влажной
И скрип тяжелого стола,
И шорох памяти бумажной.
Места, где ты жила, спала,
Напоминают мне без дела,
Что в этой гонке беспредела
Ты покаянием была.
И вся вселенная теперь
Твой мне уход оповещает.
Метель седая бьется в дверь,
Луна пути не освещает.
Так сколько б ни осталось тлеть
Душе моей в разлуки мраке,
Стремлюсь на белизне бумаги
Твой силуэт запечатлеть…»
Хм. Наверное, старик написал стихи своей жене. Сансе стало стыдно, словно она в замочную скважину подглядела. Она торопливо засунула листок на место, нашла старый атлас дорог с черно-белыми фотографиями достопримечательностей и углубилась в его изучение. Как там он сказал: «Занимай себя» …
2.
Он шел быстро – время отстукивало в ушах свой неумолимый шаг. Не стал залезать в леса – пошел прямо по дороге. Попадись ему сейчас Бейлиш – просто придушит, как цыпленка, и дело с концом. Он же не Григор. Чтобы себя отвлечь от кровожадных мыслей, Сандор задумался о Пташкином состоянии, пытаясь понять, что она сейчас чувствует. Растерянность? Злобу? Жажду мести? Страх? Когда умерла Ленор, для него все эти ощущения переплелись в одну липкую связку лиан, что сама собой его опутала, не давая ни шевелиться, ни даже дышать. Доминировал, конечно, страх – не столько перед Григором, сколько перед отвратительным таинством смерти – переходом живого, теплого, любимого существа в холодное враждебное небытие. Это навязчивое ощущение преследовало его годами, не давая ни опомниться, ни отряхнуться. Ужаснее всего, что оно, как вирус, заразило все его воспоминания о сестре – и он начал избегать их, до тех пор, пока память не выцвела, как фотография, оставленная на солнце. Боли и страха больше не было – но не было и ничего другого. Только пустота. Такую же пустоту Сандор теперь встречал во взгляде Пташки. Там, в ее глазах, еще только вчера полных света и жажды жизни, теперь плескалось на поверхности тоскливое безразличие, прикрывающее более глубокие слои – какую-то странную ненависть к себе и явное желание избавиться от любых чувств. И это можно было понять. Труднее было принять то, что все их отношения были намертво повязаны теперь на смерть родственников. Она наверняка винила в этом себя и эту их историю – ведь именно это отвлекло ее внимание настолько, что Пташка пропустила все, что начало происходит с ее матерью и привело к тому, что произошло. Резонно. Она была права. И все же Сандору было это до тошноты обидно. Нет, все, что ни делается - все к лучшему. Разве что кроме смерти матери и брата. Теперь, с этим душевным раздраем, Пташка наконец поймет ему цену – и начнет себя вести, как подобает порядочной барышне – холодно, отстраненно. А он как-нибудь справится – лишь бы разобраться с Бейлишем И отправить ее домой. Поквитаться с Мизинцем казалось Сандору сейчас особенно важно – словно смерть мерзавца сняла бы все это Пташкино наваждение, и вернула бы все на свои места. Беда в том, что на местах оно было именно сейчас – а до этого был полнейший хаос и бред. Но он уже так привык к этому ощущению лёгкости, возникающему в ее присутствии – словно все маски вдруг сами собою падали, растворялись – и не надо было больше прятаться. Отвыкать теперь будет вдвое труднее… Выбора особо все равно не было…
Он дошел до начала забора, завернул за угол, в лесок, из которого они еще недавно с Пташкой выбрались. Седьмое пекло, что за гнусное место! Словно создано для того, чтобы сходить с ума, ширяться или вешаться. И трудно подумать, что в пяти футах за забором все это благолепие с птичьими купальнями, загребучими бугенвиллеями и палевыми кабриолетами. От видимости гармонии до безумия – один шаг. Чему тогда удивляться с Джоффри… Сандор с отвращением отцепил от себя прилипший к плечу сизый, ноздреватый, податливый на ощупь кусок серого мха. Если это место загорится – оно вспыхнет от одной искры, как рулон туалетной бумаги. Тут словно и так все уже было сделано из праха…
Вот и калитка. Они забыли ее затворить – и теперь она жадно манила, как лощеная шлюха из двери грязной подворотни. Он заглянул в сад – никого. Лимузина не было – неужели ему так повезло, что Иные унесли их в какую-нибудь очередную поездку – концерт, ресторан. Теннисный бестиарий для Джоффа… Сандор сплюнул – а курить все же хотелось страшно – но ничего, потерпит еще – лишь бы получилось…
Дом был тих. Никаких разговоров, как Сандор ни прислушивался, он не разобрал. Гараж был закрыт, но узкая дверь, ведущая в дом, похоже, просто захлопнута. Все это было странно. Разве что в спешке куда-то поехали. Ага, тебя искать с маленькой мизинцевой беглянкой. Ну что ж – тут стоять точно толку не будет. Надо было лезть в пасть ко льву, надеясь на то, что долбаный желтый кот не затаился, а просто спит.
Он прошел по гаражу. Кабриолет стоял внутри, тускло поблескивая запылёнными боками. Верная старушка, жаль с ней расставаться – единственное, чего ему будет недоставать в этом доме. Коридор – его идиотская комната. Дверь не заперта. Сандор тихо вошел внутрь, осторожно прикрыл дверь. Итак - время пошло. Сумка – ну, можно было и взять, чего уж там. Он торопливо сунул в карман зарядку от телефона. В сущности, это пустяки, но без них будет сложновато. Теперь - самое главное. Остатки документов – в столе, а на столе… лежал его конверт, что притащила ему вчера с утра бедняга горничная. Проблема была в том, что, когда Сандор сунул его в стол – а он это помнил совершенно точно, потому что вытащил часть денег перед поездкой в город – на дурацкий подарок для Пташки - конверт был тоньше раза в четыре. Сейчас он раздувался, словно рыба, умирающая от несварения. Что за вздор? Сверху на конверте почему-то лежал его пистолет – может, он и сам его туда бросил… Ну, похмелье иной раз играет такие шутки, но обычно не меняет все же физические свойства предметов. Сандор сунул пистолет в сумку и осторожно заглянул в конверт. Может, там маленькая карманная бомба, заботливо приготовленная Мизинцем? Хм, нет, этот сам бы не стал пачкать руки. В конверте были просто деньги. Много денег. На эту сумму он бы мог выкупить Астон Мартин. И еще там был узкий листок бумаги, оторванная от большого листа полоска. Изящный женский почерк, что так хорошо подходил к всяческим запискам и приглашениям на коктейль или ужин. Два слова: «Без жалости». Похоже, он получил повышение…