- Не поедем через усадьбу, выедем на шоссе через город. Не хочу рисковать…
- Не надо. Делай как хочешь.
- Что?
- ДЕЛАЙ КАК ХОЧЕШЬ!
- Понял. Тогда вперед.
Она его слышала, а он ее – нет. Как символично. Санса положила тяжелую голову в шлеме Сандору на спину. Спать хотелось по-прежнему. Но спать было нельзя – еще отпустит руки. Искушение было велико. Но она обещала…
Они доехали до развилки, где Санса вчера попрощалась с Леей, отправляя ее на смерть. Мотоцикл взбил очередную тучу пыли, причудливо вскипающую в пронзительном свете фары. Они понеслись к городу, и следующий поворот поглотил их, оставляя за собой только с каждой минутой затихающий рев.
-
конец пятой части
========== Часть шестая - I ==========
Часть шестая
Весь день льет. Проклятая осень-таки начала их настигать. Начиналась вторая неделя сентября, заметно похолодало, да и они здорово продвинулись на север. Тут уже не было той вкрадчивой мягкости в воздухе, что завораживала даже в последние дни лета на юге. Они медленно, но верно приближались к предгорьям — воздух был влажен, краски — смазаны, на все вокруг словно сквозь прозрачный мешок с водой смотришь. С утра, когда они останавливались (по договорённости, к которой они пришли еще в первый день пути, ехать полагалось ночью, отдыхать — днем) — волосы, как правило, висели почти насквозь пропитавшимися туманом мокрыми сосульками, липли к треклятому ожогу. Пташка маялась под своим желтым шлемом, и каждый раз, когда он останавливал Харлей на обочине (пить нельзя, ну хоть сигарету выкурить) снимала его и бранилась, что это все равно, что дышать паром над картошкой, накрывшись одеялом — и что она больше ни за что не наденет на голову этот аквариум. Тогда она еще разговаривала…
Сандор не помнил уже точно, как это началось. Первые два дня прошли тяжело — плана у них не было, ехали просто вперед. Пташка куксилась позади — ей было скверно, неудобно, да еще, Иные бы их взяли, у нее начались ее женские дела. Пиши пропало. В ее дохлом рюкзачке валялись какие-то лекарства, обезболивающие вроде. Она начала ими закидываться и дважды, клюя носом, чуть не свалилась с сиденья, отпустив руки. Второй раз был особенно примечательным — они ехали через длиннющий мост, соединяющий две стороны пролива, и Сандор, уныло размышляющий о надобности где-то раздобывать тачку, потому что все время ехать на этом хромированном муле было невозможно, особенно в горах — вдруг перестал ощущать Пташкину холодную ладошку на плече и был вынужден резко затормозить, едва не пробив парапет — от маневра байк занесло на влажной дороге, и он с трудом удержал равновесие. Девчонка, явно задремывавшая, от всего этого проснулась и начала виновато хлопать ресницами под своим запотевшим от дыхания шлемом. Но она не плакала. Вообще. Это пугало Сандора. Он уже привык, что Пташка — как фонтан: чуть что — и начинала брызгать слезами, почти по любому поводу, даже когда злилась. А тут — ничего. Происходило что-то странное. А у него не было ни сил, ни времени с этим разбираться. В пути разговаривать было невозможно — его слова до нее долетали, а когда она отвечала — он не то, что не мог разобрать слов, но даже не отмечал тот факт, что она вообще говорит. Чтобы донести какую-то важную информацию, Пташке приходилось снимать шлем и орать ему прямо в ухо. В таких условиях не до душещипательных мозговых промывок.
А меж тем ее состояние ухудшалось. После случая с мостом Сандор решил чаще делать передышки — девочке нужно было высыпаться иногда и ночью, да и он сам был изрядно вымотан бесконечной дорогой, мрачными мыслями и вынужденным воздержанием. Погони вроде пока не было. Когда они-таки останавливались в самых укромных придорожных мотелях, часто переплачивая за возможность загнать Харлей в подземный гараж, а не ставить его просто под окнами на парковке — чтобы не светиться — Сандор по сто раз за день разглядывал каждого подъезжающего к гостинице — он всегда брал номер с окнами на дорогу. Пташка по часу сидела в душе. После того, как она безучастным голосом сообщила ему о начале своего цикла — прежняя Пташка бы наверняка смутилась, алея, как маков цвет, от ключиц до ушей, а эта, новая, была как сосулька — Сандор, проклиная все на свете, оставил ее в гостинице, заставив ее запереться на все внутренние замки, занавесить окно и, закрыв номер снаружи на ключ, потащился пешком в здоровенный придорожный супермаркет. К счастью, там нашлось все, что нужно — шмотки, белье — матерь всеблагая — прокладки… Сандор вытащил на поверхность все воспоминания о былой жизни, о Ленор — но это было так давно, и он был настолько мал, что подобные вопросы прошли тогда мимо него. Пришлось обращаться за помощью к пожилой тетке-продавщице, без дела болтавшейся в отделе женской гигиены. Наплел трогательную историю про сестренку, что нуждалась в стратегических запасах. Тетка, сначала страшно насторожившаяся при виде его нетрадиционного облика, тут же растаяла — как бабы все же падки на всякие сантименты — только скажи им что-нибудь типа: «Мы с сестрой потеряли мать, теперь я ее воспитываю» — так тут же чуть ли не слезы на глазах появляются. Тут начнешь скучать по старой ведьме Оленне из гостиницы… Из магазина Сандор вышел с двумя здоровенными пакетами — новое обмундирование для Пташки — и бутылкой коньяку для себя — хотя бы один глоток перед сном. Он застал ее в порядке — если это все можно назвать порядком — задремавшей на кровати.
Спали они раздельно. Комнату брали одну на двоих. Наверное, можно было бы и две смежные — Пташку он стандартно регистрировал как сестру — и, по сути, не сильно привирал. Ни о каком интиме речи быть не могло. Во-первых, он после ночи пути едва мог доползти до койки, а вот вторых — от самой Пташки веяло таким холодом, что было не сравнимо ни с Серсеей, ни вообще с чем-то человеческим. Она стала вздрагивать от его даже случайных прикосновений. Прятала глаза, избегая встречи взглядом. Единственно, когда они находились в физическом контакте — во время пути. Тут Сандор снова начинал ее чувствовать — слабым отголоском былой роскоши. Вечно ледяная рука на плече. Иногда другой она обхватывала его за талию — осторожно, даже ладонью как-то умудряясь держать дистанцию. Исключением была та ночь, после которой она приняла обет молчания. В тот вечер они проезжали мимо большого города — последнего перед въездом в горы. Как всегда, Сандор предпочел дать большого крюка и не ехать даже по окружной. Они оба дурно спали днем, проснулись рано — еще даже темнеть не начало — и по негласной договорённости начали собираться. В тот вечер Пташка долго сидела в душе — после нее в ванную было зябко заходить — холодной водой она, что ли, там моется? Как-то он случайно попытался зайти в сортир, пока она была в душе — заперто. Сандор вновь с унынием вспомнил спокойные дни времен номера люкс. Там он, конечно, не ломился к ней в уборную, пока она мылась — благо их там было две — но она и не запиралась, даже не закрывала толком дверь. Теперь же — со всех сторон только запертые наглухо ворота, замки, ограждения. Переодевалась она тоже в одиночестве. Вещи, что он купил ей, почти все подошли — некоторые даже были тесноваты: девочка стремительно продолжала превращаться в женщину — по крайней мере, внешне. Она вышла — вся в черном — какого Иного он купил ей эти бессмысленные майки? Надо было что-нибудь светлое, с птичками, завитушками, в ее стиле… Проблема была в том, что Сандор никогда не жил с женщиной. Или с девушкой. Он понятия не имел, что им нравится, а что — нет. Тут уже была не романтика — бытовуха. И как себя с ней вести, было совершенно непонятно. И сама она была непонятная. Прошла мимо, бросила на него косой взгляд. Первый раз за все время он почувствовал во взгляде жизнь, даже провокацию какую-то. Каждый шаг — и он запутывался еще больше. Что у нее вообще — в этой рыжей голове? Но ведь она молчит — и держит его за сто миль от себя. Накинула на себя его куртку — хотя у нее теперь была своя, тоже черная, купленная на одной из придорожных зон отдыха, в мотоциклетном магазине — Сандор пошел за сигаретами, а в итоге потратил сотню, чтобы Пташке не пришлось тонуть в его обносках. Она вроде осталась довольна — спасибо сказала, даже в щеку его чмокнула — но почему-то у Сандора осталось смутное ощущение, что на самом деле она предпочла бы ехать именно в его куртке. Вот и тут — даже спрашивать не стала, позаимствовала и все. Возражать он, конечно, не стал — любые проявления жизни его несказанно радовали, и он боялся сглазить. Может, все же пошла на поправку (и старик-винодел тоже говорил — переломный момент)? Так или иначе, они дособирались, кое-как пристроили барахло в кофры, болтающиеся по бокам виноделовой «малютки». Пташка влезла в ненавистный шлем — и они тронулись. Все было как обычно — и не было. Потому что на этот раз она обеими руками обняла его даже не за талию — а выше, одной ладонью попав точно между бортами рубашки. Что ж такое она выделывает, Иные ее побери? Неделя тотального воздержания не могла не сказаться — тело сразу же отреагировало. Ну что тут скажешь? И он, опять же, боялся ее спугнуть. Так и ехали еще час: она — прижимаясь к нему необычно податливым каким-то телом, он — словно штопор проглотил. На его счастье, в какой-то момент начался дождь, и Сандор отвлекся от чрезмерной концентрации на физиологических ощущениях. На заправке он рванул в сортир, оставив Пташку сторожить «металлического коня». Когда он вернулся, предварительно зайдя в придорожную лавку за сигаретами и кофе, с удивлением обнаружил девчонку болтающей — да что там болтающей, она же откровенно флиртовала — села на байк задом наперед, ногу задрала, держа себя руками под коленку — с каким-то молокососом, что параллельно заправлял свою чистенькую белую Хонду и пускал слюни на Пташкины прелести. Вот тебе здрасте! Отличный поворот событий. И какая ее муха укусила?