— Ну, вот еще. Подумаешь, важность. Потом. Тебя просто переклинило на этих рисунках. Отдохни. Ты же все утро с ними сидишь… Иди сюда.
Итак, начинается ее путь на костер. С чего он начнётся? Ну конечно, с любви…
========== X ==========
Мусорный ветер, дым из трубы
Плач природы, смех сатаны
А все оттого, что мы
Любили ловить ветра и разбрасывать камни
Песочный город, построенный мной
Давным-давно смыт волной
Мой взгляд похож на твой
В нем нет ничего кроме снов и забытого счастья
Дым на небе, дым на земле
Вместо людей машины
Мертвые рыбы в иссохшей реке
Зловонный зной пустыни
Моя смерть разрубит цепи сна
Когда мы будем вместе
Ты умна, а я идиот
И неважно, кто из нас раздает
Даже если мне повезет
И в моей руке будет туз в твоей будет joker
Так не бойся милая, ляг на снег
Слепой художник напишет портрет
Воспоет твои формы поэт
И станет звездой актер бродячего цирка
Дым на небе, дым на земле
Вместо людей машины
Мертвые рыбы в иссохшей реке
Зловонный зной пустыни
Моя смерть разрубит цепи сна
Когда мы будем вместе
Крематорий. Мусорный ветер
До сумерек они так и не вылезли из кровати. Сандор предпринял несколько вялых попыток выбраться наружу, заранее обреченных на неудачу — что было понятно им обоим. Он, как старший в этой микро-команде, должен был соблюдать формальности: и он это сделал, после чего со спокойной совестью опять упихался под необъятное одеяло. Пташка с интересом наблюдала за ним. На его увещевания она не отвечала, вопреки обыкновению, не тушуясь, глядя на него прозрачными глазами, слегка склонив голову к плечу. Ну и в пекло! Была бы охота. Будь его воля, он бы вечность не вылезал бы из постели — вот только курить и жрать хотелось люто. Ну да, еще бы. Сколько часов он уже не ел? А силы-то, меж тем, очень даже уходили. Это все Пташка и ее прелести — порой ему казалось, что она-то уж точно создана из неведомого миру легкого полупрозрачного материала — в серебристом свете от непогоды ее кожа будто светилась, влажная от сырости и любви. Она опять становилась похожа на восковую фигуру — особенно этой своей энигматической улыбкой. Вот и теперь — вроде дремлет, но все равно полуулыбка на лице — призраком из реалий. Сандор приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо. Красивая и странная. Брови чуть нахмурились, глаза под сиреневатыми веками движутся: что-то снится. Глупая ее тушь так и не смылась до конца, под пушистыми бабочками опущенных ресниц еще видны черные разводы краски. Что-то все же было не так. Она вернулась в номер, словно в аду побывала. И все эти вопли про рисунки тоже были ни при чем. Что-то другое там произошло, про что Пташка предпочла умолчать. Или Алейна? Пташка не умела держать клювик на замке, любая мысль, ее посетившая, тут же отображалась на хорошеньком личике, словно внутри для нее не оставалось места. А тут — полный молчок. Даже намека никакого нет — как и нет желания с ним чем бы то ни было делиться. И это было тоже показательно. Обычно Пташка — если вообще к полутора месяцам их знакомства и сближения может быть применимо это слово — небрежно прятала свои секреты, оставляя на поверхности следы, чтобы он мог догадаться, прочесть их между строк. Пташка есть Пташка — ей важно спеть так, чтобы хоть кто-то услыхал ее трель. А тут — ни следов, ни подсказок. Молчание — или белый шум. Может, просто устала, перенервничала? Объективно, было из-за чего. Вела машину — для неумелого подростка этого уже достаточно, чтобы психануть. Потом эта его болезнь. Тоже некстати. Она, наверное, испугалась. Сам бы Сандор, окажись они в противоположных ролях, точно бы сдрейфил — жар, лихорадка — а поди-ка возьми на себя полную ответственно за случай — к врачам-то было обращаться нельзя!
Нет, тяжко. И все же это было все не то, он просто чувствовал — а в своих отношениях с Пташкой, особенно после этой ее истории с молчанкой, Сандор уже просек, что стоило доверять инстинктам. Где же ответ на твою загадку, любимая? Она потянулась, провела рукой по векам, отбрасывая тонкую кисть на подушку над головой. Седьмое пекло, а это еще что? На запястье, там, где нежно светилось голубое кружево вен, руку пересекали черные, недавно зарубцевавшиеся шрамики — видно, что неглубокие, но ощутимые. Так.
Игры в самоубийцу. В его школе был пацан, который развлекался подобными действиями. Ему нравилось себя резать — легонько, для виду, чтобы потом со скорбным видом расхаживать в кровавых лохмотьях. Бросать лезвие в ванной — чтобы все видели его страдания. Сандор страшно не уважал за это дурня — как не уважали его и остальные мальчишки. Однажды, спьяну, в выходные, этот осел распилил себя сильнее, чем обычно, задев артерию — из него полилась кровь, как из резаной свиньи, и он так разверещался в ванной, что разбудил надзирателя. Тот пришел, дал ему подзатыльник, посадил кверху рукой в коридоре, а остальных за дебош и для острастки на следующий день вместо выезда в город отправил на огородные работы. После этого того паренька возненавидели уже все, даже те, кто не знал о его любви к бритве и пачкотне. Правда, после раскромсанной артерии, дурень прекратил свои дебильные игры — видимо, смерть прошла слишком близко…
Пташка, похоже, решила поиграть в то же самое. Ну, объективно: ей было с чего. Субъективно же Сандору хотелось взять ее за худенькие плечи и тряхнуть раз-другой — чтобы неповадно было. Что ей, смертей мало? Тоже мне, нашла подходящие игры для нынешнего возраста и ситуации. Еще не хватало. Сандор еще раз взглянул на ее руку. Потом осторожно повернул и другую, лежавшую на груди поверх одеяла. Следы были на обеих запястьях, но и там, и тут — уже зажившие. Похоже, Пташка излечилась сама… Возможно, лучше было даже и не заводить об этом разговор…
Однако все это было, хоть и скверно, но не объясняло ее сегодняшнего срыва. Сандор встал, напялил на себя штаны, нагнулся за ее почеркушками, раскиданными по комнате. И впрямь, Пташка, как ни старалась, не смогла поймать сходства. С одного из рисунков вполоборота улыбалась черноволосая молодая Серсея. С другого — задумчиво смотрела Пташкина вылетевшая из окна мать — еще одна Пташка, блин. Кто был на третьем, Сандор не знал, но решил, что, судя по смутному сходству, видимо, это была младшая сестра — более вытянутое лицо, упрямый подбородок, сумрачные глаза под темными широкими бровями. Да, это вам не Пташка — волчонок. Сандор покрутил головой, вновь глянув на портрет Кет. И как она умудрилась родить таких разных дочерей? И все же было у них что-то общее: в прищуре глаз, в упрямстве сжатых губ. Такие, как эти три, умирают, но не сдаются. И его девочка тоже.
Последний рисунок был еще в блокноте. Сандор глянул — и опешил. Она нарисовала себя со спины — и это было его воспоминание о ней, одно из самых ярких, запретных и щемящих. Тот первый вечер, когда он потащился на берег выкурить сигарету подальше от светлых очей Баратеонов и застукал Пташку купающейся голышом в закатном море. Откуда она-то сама могла знать, как выглядела со стороны? А картинка, меж тем, почти точно и полностью соответствовала тому, что помнил сам Сандор. Вот маленькая ведьма! В его мозгах копается, как в шкафу с нижним бельем, а в свои — не пускает! Иные бы взяли всю эту путаницу!
Сандор подцепил брошенную на стул рубашку, застегнулся, бросил взгляд на девочку, мирно спящую в сбитой после их бурных развлечений постели — и тихо вышел за дверь.