========== VIII ==========
Я просыпаюсь в холодном поту
Я просыпаюсь в кошмарном бреду
Как будто дом наш залило водой
И что в живых остались только мы с тобой
И что над нами — километры воды
И что над нами бьют хвостами киты
И кислорода не хватит на двоих
Я лежу в темноте
Слушая наше дыхание
Я слушаю наше дыхание
Я раньше и не думал, что у нас
На двоих с тобой одно лишь дыхание
Дыханье
Я пытаюсь разучиться дышать
Чтоб тебе хоть на минуту отдать
Того газа, что не умели ценить
Но ты спишь и не знаешь
Что над нами — километры воды
Что над нами бьют хвостами киты
И кислорода не хватит на двоих
Я лежу в темноте
Слушая наше дыхание
Я слушаю наше дыхание
Я раньше и не думал, что у нас
На двоих с тобой одно лишь дыхание
Слушая наше дыхание
Я слушаю наше дыхание
Я раньше и не думал, что у нас
На двоих с тобой одно лишь дыхание
Nautilus Pompilius. Дыхание
Перед рассветом началась метель. Как же он ненавидел проклятый снег! И вместе с тем благословлял каждую гребаную снежинку, засыпающую двор — она отдаляла его от развязки. Еще день. Еще два. Зачем? Зачем? Можно ли было привязать себя к ней еще крепче? Сандор размышлял и приходил к выводу, что нет. Но каждый день ткал новую нить — выставляя его дураком, как обычно. Что там было вчера? Снег? Отсутствие снега? Сандор уже сбился со счета. Третьего дня он ездил в город. Хоть какое-то занятие. Продукты, покупки, безнадежные попытки дозвониться Роберту… Потом он гнал машину в надежде найти дома мирную Пташку — читающую, спящую — такую, которой нет до него дела. Но она ждала его на крыльце. Ходила, думала, курила. Когда он увидел ее тонкую фигуру, закутанную в какое-то одеяло, подумал — ну почему? Хоть заснуть не могла, к примеру? Нет, стоит, подбоченясь — ждет. Его ждет, седьмое пекло! Нет, она не облегчала задачу. Иной раз Сандору хотелось просто свалить — уйти в лес и не вернуться. Если бы не Мизинец. Треклятый Бейлиш! Мерзкий его брат! И она, все время она. Куда бы деться?
Вот сейчас она спит. Неудивительно — сейчас всего шесть утра. Он оставил ее в теплой, натопленной комнате — девочка всегда мерзла. Особенно, когда его не было рядом. Может, просто притворяется, рисуется? Нет, вряд ли. Даже когда он наблюдал — а это его привычное дело — зрить, выхватывать из ткани бытия все подозрительное и необычное — за ней, а она не подозревала об этом, то все равно зябко ежилась, куталась и тоскливо озиралась вокруг. Северная Пташка, которой всегда холодно. А ведь до севера они даже не добрались. Сидят в этой добровольной тюрьме — и ждут неизвестно чего.
Надо было чем-то заняться — уже третий день Сандор не знал, куда себя деть. Сидеть при ней нянькой — счастливым — или несчастным обладателем — он уже был не в силах, поэтому сбегал вниз, вот как сейчас. Опять идти чистить снег? Да ведь он уже всю тропинку и подъезд смел до самой земли — дальше только оставалось красную дорожку бросить — добро пожаловать, дорогой братец, любезный Петир — тем более.
Сандор поплелся к компьютеру. Ну, надо было изображать деятельность. Зашел в почту, написал Роберту уже пятое письмо. Сандор не сомневался, что бывший его работодатель в запое, и мейл даже не проверяет. Сидит себе, разоряет очередной фолиант. Делает из помятых страниц самолетики и запускает их в ведро. Роберт был человеком дела — безделье превращало его в усталого опустошенного безумца. Как и самого Сандора. Пиши тут письма, не пиши — толку будет мало. Он закрыл окно браузера — вот Пташка никогда за собой не убирала, даже в компьютере — вчера, пока он чистил снег, она без дела моталась по дому. Пробовала ходить к нему на двор, кутаясь в свою белую новую кофту, но он рычал и отфыркивался — она вешала нос и ускользала в дом. Нельзя было от нее уходить — но он все же ушел — теперь нельзя было возвращаться. Там было слишком тесно — слишком жарко от любви — слишком безнадежно.
Поэтому он чистил и чистил треклятый снег, пока руки не начали отваливаться, а спина — ломить от неудобной позы. Тогда он еще протер Шевви— все же дело. Зашел в дом за зажигалкой — можно было прикурить в машине, но это было бы уже совсем идиотизмом — заводить двигатель для того, чтобы выкурить сигарету. В доме обнаружилась Пташка, жарящая картошку. В предыдущий вечер она уже сварила несъедобную кашу, сейчас, похоже, пыталась сжечь криво почищенные, странным образом порезанные клубни. Сандор мельком взглянул на ее отчаянное лицо — пожал плечами — руки в карманы — не трогать ее, не касаться — мимо, за зажигалкой — и обратно на холод. После сцены по возвращении из магазина у них начался настоящий сексуальный марафон — который прервался только утром на следующий после ссоры (и бурного примирения) день, когда Сандор не выдержал и сбежал отыгрываться на сугробах.
Так дальше не могло продолжаться. Какое-то сладкое безумие. Утопия, бред — и главное: оба знали, инстинктивно чувствовали, что это уже конец. Или, по крайней мере, его начало. Поэтому отрываться друг от друга было еще сложнее, еще больнее. Но объективно стоило начать уже сейчас. Или потом это будет сделать просто невозможно. И так-то уже было невыносимо. Какие там нити — их обоих скрутило, запутало, прижало друг к другу плотное, переплетающееся, туго обхватывающее конечности и тела, причудливо рябящее странным подбором цветов полотно. Оно, как вьюнок, вкрадчиво подцепляло волосы, сдавливало шею, мешая дышать. Что было делать — рвать ткань? Резать ее тупыми ножами пренебрежения, ножницами взаимных беспочвенных обвинений, тонким лезвием издевок? От всего этого он утомился — было проще удрать. На холод — где не надо было делить с ней воздух напополам, вдыхая то, что она только что выдохнула — становясь с ней одним целым. Чем дальше, тем страшнее — как же он будет без нее жить? В который раз Сандор пожалел, что не купил алкоголь — но подозревал, что это была уже та самая река, в которую нельзя войти дважды. Не будет он пропивать Пташку. Это было слишком банально — и оттого сработать не могло. Девочка сидела в нем на подкожном уровне — она почти была — он сам — какое тут бухло? Абсурд…