После вчерашней чистки снега, после поедания недосоленной сыроватой картошки — он таки заставил себя это проглотить, да еще и спасибо сказал (в общем, было даже ничего — по сравнению с горелой олениной и переслащенной кашей) — было очередное испытание спальней. И тут пока он безнадежно проигрывал. Еще днем он мог держаться. Но вечером, когда по углам начинали сгущаться тени, когда Пташка зажигала жёлтые лампы, запаливала оранжевые, терпко пахнущие какой-то хвоей свечи, что нашла в чулане, когда она так лукаво и простодушно перестилала на ночь постель, взвивая парусом простыни над кораблем их кровати, что плыл, сорванный с якорей, в неизвестные темные дали — куда он мог от нее деться? Тогда Сандор решил для себя: вечером он снимает, как пистолет, все свои табу и вешает их на гвоздь в шкафу. Вечером — он ее. Потому что потом начиналась ночь — и даже если бы Пташка его прогнала, он приполз бы под эту загребучую дверь сам. По ночам все было проще — минуты — вечности — их любви — ее теплая дрема где-то между его плечом и кружащими в воспаленном его мозгу бессонными жгучими терзаниями по поводу скорой их разлуки, когда он наконец будет всего этого лишен — свободен — и распят этой постылой свободой, как собственноручно вырезанным из не тающего льда крестом. Потом Сандор забывался тяжелыми снами — а на рассвете они неизбежно просыпались в одной и той же позе — как в первый их день — такой далекий и светлый: он — уткнувшись лицом в Пташкин начинающий опять рыжеть затылок — она — на боку, крепко прижимая обнимающие ее ладони к своей обнаженной груди. Вечное проклятие, вечное благословение. Проживи они еще пять веков — все было бы, как в первый день. Очередной горький — сладостный рассвет — и всё шло по привычному кругу — она томилась, он сбегал от нее как можно дальше.
Так было и сегодня. Только она не успела проснуться — не успела заявить на него свои права. Было темно и тихо, и вытаскивать свои ладони из ее захвата, подставляя холоду ее нежную плоть, было особенно невыносимо. Но он все же ушел, а Пташка перекатилась на живот, обнимая смятую им подушку. Он затворил за собой дверь — чтобы не уходило тепло. Чтобы даже из коридора ее не было видно… Что там в компьютере? Выключить его, что ли? На Сандора с укором смотрела Пташкина тетка. Вот ведь, седьмое пекло — не мог Роберт поставить другую заставку? Хозяйничать в чужом агрегате казалось Сандору неприличным, но Лианна все смотрела — и от этого становилось почти тошно. Какого Иного тебе надо — скоро ты ее получишь — а я лишусь навсегда — нечего и пялиться! Тем более, эта дама чем-то напоминала Сандору Ленор — хотя фотографий у него не осталось, он все равно помнил смутный ее образ.
Он полез было в установки монитора, когда обнаружил, что Пташка забыла закрыть еще одно окошко браузера. Там висел какой-то фильм. Вернее, запись концерта, выложенная в сеть кем-то из частных пользователей. Она, как видно, смотрела ее, пока Сандор чистил загребучий снег. Смотрела в наушниках, которые также забыла воткнутыми в компьютер. Сандор приложил один из них к здоровому уху, поставил на проигрывание записи. Это было выступление какого-то хора. Сандор довольно долго недоумевал, зачем Пташка смотрела такую скуку — пока не узрел ее саму во втором ряду: с длинными, собранными в высокий хвост рыжими волосами, в черном до пола концертном платье, с открытыми тонкими руками — она была более юна и невыносимо хрупка и хороша. Пели что-то на латыни, на каких-то других, неизвестных ему языках — а Сандор все пытался разобрать в общем созвучии ее чистый голос. Стоило бы прекратить это мучение — но он сидел и, как баран, продолжал смотреть. В последних двух исполнениях Пташка с двумя другими товарками вышла вперед — солисткой.
Она начала петь первой — и хрустальное ее сопрано даже в записи, в плохоньких наушниках пробрало его до дрожи, до холодного пота. Они пели какой-то церковный гимн. «Помилуй всех… И я восстану, как ты позовешь… Восстану из праха, лишь позови… Помилуй всех, и забытых, и брошенных, и затерявшихся в ночи… Потому что если позовешь, мы все восстанем… Восстанем пред тобой — какими ты нас сотворил… Лишь позови…» Она начинала песню — и ее же и завершила. Сандор уже не слышал дальше ни аплодисментов, ни оваций — не видел ее пылающего смущением и гордостью лица. Опять стало нечем дышать — а там, в коридоре спала она — и во сне молила неведомых ему богов пощадить их всех — даже затерявшихся в ночи… Сандор закрыл окно записи и рванул на улицу. Если снега еще недостаточно нападало — всегда остаются дрова на большой колоде на углу гаража. Можно будет вечером — или даже сейчас, утром, растопить камин в спальне: певчим Пташкам надо греться — даром, что он ненавидит огонь. Это уже не имело никакого значения. Что ему пламя — впереди ждут такие немыслимые муки расставания — что мордой об шашлычницу по сравнению с этим — сущая безделица… Сандор с остервенением принялся за обледенелые поленья, а падающий снег седил ему голову, и утренняя луна сквозь сизые обрывки туч укоризненно глядела на него, цепляясь гладко отрезанным краешком за самую высокую ель.
Через пару часов он, выдохшийся и отчужденный, вернулся после душа к ней, в ее теплую спальню. Лег рядом, словно и не уходил. Пташка привычно вцепилась своими мягкими ладошками в его руки, сонно пробормотав: «Ты куда ходил?»
— В сортир. Спи. Еще рано.
— Ладно… Я еще сплю. И ты?
— И я.
— Хорошо, что ты пришел. Я уже замерзла…
И она снова провалилась в какие-то свои грезы. Теперь ей было тепло. Как и ему: дыша с ней в унисон — лицом — в пушистый затылок. И я восстану, как ты позовешь… Восстану из праха, лишь позови… Помилуй всех, и забытых, и брошенных, и затерявшихся в ночи… Помилуй…
========== IX ==========
Проживи со мной этот день:
До конца, до седого дна.
Не тушуйся, не прячься в тень, —
Я и так-то почти одна.
Ты обратный отсчет включил,
Я же знаю — секундой рвусь
На клочки. Ты о том молчи,
Не толкай меня ближе к рву.
На мгновенье хоть позабудь
О невзрезанном полотне.
Ты за нас уже выбрал путь,
Утонувши в слепой вине.
Я не знаю, кто виноват
Ты ли, вечный мой, я ль — тоска?
Нам судьба не дает наград
За решения у виска.
И сжимаются по плечам
То ли ветви, а то ли — боль,
Не клади же в постель меча,
Мой непрожитый, мой король!
Я сегодня вся — набекрень:
Руки, мысли — горячкой в синь
Проживи со мной этот день,
Хоть сейчас меня не покинь…
Это утро невыносимо растянулось. После того, как Сандор вернулся в спальню к Пташке, оба они крепко заснули — и проснулись почти к полудню, когда солнце, наконец выпущенное из неволи потихоньку рассеивающимися тучами, уже высоко стояло, раскрашивая радужным блеском белоснежную искрящуюся красоту припорошенного снегом леса. Солнечный луч лез в лицо — от этого становилось трудно спать — сквозь веки словно пылало пожаром. Сандор приоткрыл глаза, прикрывая лицо рукой. Первое, что он увидел, был силуэт Пташки, стоящей возле окна — она словно была вылеплена из снега и света — не просто заслоняла солнце, но ещё более явственно подчеркивала пронзительное его сияние извне, как луна в солнечное затмение. Ее черные волосы, к которым он уже начал было привыкать, в этом ракурсе вдруг неожиданно опять, казалось, вернулись к прежнему закатному — и даже еще более яркому, скорее золотому, чем рыжему цвету. Она повернулась — солнце очертило ее нежный профиль, небрежно скользнуло по волосам, отступая позолотой с черноты — только ресницы остались словно обмакнутыми в сияющую пыльцу невидимых фей.