Рядом с ней никто не сидел, на счастье. Стюард предложил ей сразу взять одеяло и подушку — а также тапочки. Поблагодарив его, Санса запихала мешок в отделение над головой, а рюкзак бросила под ноги — и, усевшись, — начала устраиваться. Из одеяла и подушки она соорудила себе что-то вроде гнезда: в широком кожаном кресле места хватало, но оно было такое холодное, скользкое! Когда она, наконец, была удовлетворена проделанной работой, Санса откинулась на спинку, подоткнула под бока одеяло и приступила к тому, что маленькой жалкой спичкой грело ей стремительно замерзающую душу — к прощальному подарку Сандора. Вытащила из кармана кофты коробочку — момент стоило растянуть — ведь это последнее, что у нее осталось — спичка не будет гореть вечно. Нет, потом. Она положила коробочку обратно и уставилась в окно. Мимо по коридору шли пассажиры эконом класса, шумя и шепотом переругиваясь, волоча тяжелые рюкзаки и не менее тяжелые жизни — заставляющие их куда-то тащиться в такой серый и тоскливый день, когда единственно что стоило делать: сидеть у камина с чашкой шоколада или стаканом чего-нибудь покрепче. У них были дела, были нужды. У Сансы не было ни того, ни другого. Ее жизнь — как снежинка, порхающая за окном: почти ничего не весит, почти ничего не значит.
Сотрудник аэропорта откатил от самолета трап. Значит, скоро будет взлет. Стюардессы копошились с дверью. Одна из них задёрнула занавеску, отделяющую первый класс от второго сектора эконом. Санса закрыла глаза. Через некоторое время она почувствовала шум воздуха — включили вентиляцию и вибрацию в ногах — они тронулись. Все внутри звтопило немыслимой волной отчаяния. Она вновь открыла глаза и смотрела-смотрела-смотрела вдаль, где дорога из аэропорта, выводящая на шоссе, переправляла в этот круг вечно движущегося ада немногочисленные автомобили, которые шустро встраивались в общий поток бегущей трассы… Сансе показалось, что она видит темно-зеленый Шевви. Опять захотелось рыдать. Тогда она достала-таки несчастную коробочку и открыла ее. Внутри оказалось колечко: простенькое - не чета обручальному, подаренному ей Петиром: тонкий металлический ободок, и в середине — зеленовато-голубой прозрачный камешек — аквамарин — а над ним — росчерком пера — силуэт похожий на букву V и одновременно на стремящуюся вдаль птицу. Санса надела его на то место, где полагалось быть — но никогда не бывать — кольцу Бейлиша: на безымянный палец левой руки. Вот так она все же еще немного Пташка. Так у нее еще была маленькая смутная надежда.
Она почти умерла, почти растворилась. Все, что жило и страдало, что сейчас — когда она чувствовала под собой все больше нарастающую вибрацию взлета — рвалось на части и падало вниз, в летящий снег — в то время как тело ее было плотно пристегнуто тут, в кожаном кресле, в этой идеально скроенной консервной банке, набитой людьми и страхами — как раз и составляло ее сущность, ее память. Все надежды рухнули — чуда не случилось - самолет оторвался от земли. Единственная живая плоть что осталась еще от ее души, зацепилась за узенькую полоску на ее пальце. Все остальное стерлось — и улетело по ветру за крылья стремительно набирающего высоту самолетом. Санса закрыла глаза — ей больше не хотелось плакать. Плакать было нечем… Впереди были лишь смутные очертания серо-сизых снеговых туч — и рвущий взгляд темно-оранжевый, с густыми примесями бордового, тяжелый, как крепленое вино, зимний закат. Она на миг подняла ресницы и взглянула наверх. Там, в чистейшей сини, такой, какую никогда не увидишь с земли — дрожала хрустальным отблеском первая бледная звезда…
Конец восьмой части
========== Часть девятая. - I ==========
Стою и чувствую, как взрослею,
У стен есть плотность и глубина,
У плоти есть под корою змеи,
Улыбка Кали слегка злобна.
Остра печаль, одиноки черви,
Безликий сфинкс не пускает слёз.
Веревка — это не просто вервие —
Внутри и так перепилен трос.
Увитый матчем щербленых кнопок
Кассир-привратник глядит в дупло,
Жует билеты, небрит и робок,
А время роли уже пошло.
Театр открыт как коробка снизу —
Видны запыленные кишки,
Пернатый клоун идет карнизом
И шлет измученные смешки.
Необычайная банальность — эта антиутопия.
Необычайная банальность — эта антиутопия.
Учите текст, шевеля глазами,
Пока предсердие ловит такт.
Наш главный чем-то всё время занят —
Не надо плакать, у нас аншлаг!
Ступни к стропилам небес прижаты,
Башка стучит в мировое дно,
Извне всё это висит как вата,
А изнутри — как в гробу темно.
Красива участь кривых амуров,
Босых цариц в зоопарке сцен.
Ты эпизод — ты взлетаешь хмуро
И попадаешь не в плоть, а в плен.
А наверху — всё пески да точки,
Овалы, клетки, щенки химер,
Ты не попал в них настолько точно,
Что аплодировал весь партер.
Быть или не быть? Вот в чем вопрос!
Быть или не быть? Вот в чем вопрос!
В глазах по лампочке, в ребрах дырка,
Астральный ветер, картонный член.
Я сирота, я умею зыркать,
И нажимать, и стрелять с колен.
Ты будешь в платье из красных буден
Кружить смещенный ногами пол,
Но ты не знаешь, кто эти люди,
К которым ты наконец пришел!
Необычайная банальность — эта антиутопия.
Театр
Ольга Арефьева
Санса I
Самолет приземлился вовремя — в те самые шесть ноль семь. Санса не спала — и вообще ничего не делала. Стюард время от времени подходил к ней, пытаясь что-то предложить — вроде вазочки с печеньем или вина — в хрустале, а не в стекле. Санса молча смотрела на него и чуть заметно крутила головой. Только под посадку она все же взяла у него бокал красного — выпила залпом до дна — стараясь забить немыслимую горечь, что казалось теперь являлась ее сущностью — новой.
Шасси громыхнуло по мерзлой почве — здесь снег не шел, но, похоже, собирался: небо затягивали темно-серые низкие тучи. С барьеров огораживающих посадочную полосу вспорхнула стая воронья. Неподалеку стоял мужик в оранжевом жилете и оголтело, словно ветряная мельница, махал кому-то невидимому рукой в горнолыжной синей перчатке. Изо рта у него торчала папироса. Так встречал ее город, которому суждено было стать второй ее родиной. Санса отвернулась от окна и закрыла глаза. Торопиться ей было некуда. Лучше было подготовиться к спектаклю — повторить роль, промотать в голове жесты и мимику — загнать подальше остатки себя, распихивая по карманам памяти кровоточащие лохмотья души — полежат там, засохнут превратившись в обломки сухих коричневых хрупких терпко пахнущих листьев — последним даром уходящей осени. Все прошло — пройдет и это.
Она неспешно прошла пустующие будки паспортного контроля, скользнула мимо толпы, взявшей в отцепление бегущую ленту выдачи багажа. У нее нет багажа. Все что надо — с собой. На выходе из самолета ей с почтением и скорбным выражением лица выдали ее бесценный груз — урну с прахом псевдомужа. Теперь она тащила два мешка: оба — не нужное ей прошлое. И рюкзак на плече. Там внутри жег плоть ее дневник — его надо было спрятать подальше, зарыть в саду, выбросить в реку. Но Санса уже наверняка знала, что ничего такого она не сделает — не сможет. Просто отложит — до той поры, пока все не успокоится, пока рана не затянется — да что там рана — пока она не обрастет новой кожей. Можно отдать на хранение Арье. Или лучше Брану — тот умеет хранить тайны. Чтобы в тиши ночи ей не пришло искушение его сжечь — а потом маяться этим всю оставшуюся жизнь. Или хуже того — искушение в него заглянуть. Тогда она просто исчезнет: под одеждой ничего не было — только видимость тела — той вылепленной из зимнего воздуха и жалости к родной формой, что за время короткого перелета Санса смогла наскоро наваять, отдергивая прилипающие пальцы и дуя на горячий воск. Она была почти готова — остался последний штрих — маску на несуществующее лицо. Она спокойна, она утомлена, почтительна и радушна. Что там еще? Два три штриха «страдашек» — чтобы не догадались. Чуть нахмуренные брови — она сосредоточена на грядущем. Опустившиеся уголки губ — нельзя же приезжать после всего что было, беспечной. Покрасневшие от слез глаза — конечно она плакала, по привычке. И вот — вуаля! — образ готов — можно открывать занавес.