Ну вот, я снова в седле и продолжаю - а то мыслей слишком много скопилось. В качестве бонуса и извинения за долгое отсутсвие, выложила новую картиночку в иллюстрации к фику.
========== VII ==========
Запястья у птиц тоньше страниц,
Жаль, что живу без сердца —
Я обнял бы твою тень.
Ночь вывернулась наружу,
Я выблевал души и лица —
Я больше не оборотень.
Я съел самого себя, я смотрел
На солнце, что мне не светит,
Я снова тебя хотел.
Я знал все слова, которые лгут,
Но тут не помогут ни те, ни эти.
Как много проблем у тел!
Остаться живым — кино не для всех,
Не ешь меня, серый ветер,
Стучи в меня — это дверь!
Любовь — это путь, стрелка на грудь,
Но я тот, кого нет на свете:
Не человек — не зверь!
О, нечеловеческие танцы,
О, мы — одинокие повстанцы!
На странной земле,
В песке и в золе,
Из глины и персти,
Такие немногие —
Двуногие
Без шерсти.
Ольга Арефьева и Ковчег. Оборотень
Наследник
1.
После городка, где он встретил Эйнджел, были еще другие, где он останавливался, ночевал, что он покидал на рассвете — или на закате. Были похожие бары: одни грязнее, другие — чище. От шлюх он шарахался: воспоминание о мерзком ощущении, посетившем его после общения с Эйнджел и не оставлявшем его еще с полсуток — словно он вымазался в дерьме — превалировало над плотскими желаниями. Да и не так хороши были эти шлюхи, чтобы о них жалеть. И не так сильна была надобность. Единственную реальную потребность, что оставалась у него и жгла огнем и леденила внутренности было не утолить и полусотне «ночных бабочек». Надобность эта прочно укоренилась внутри, и теперь медленно, но верно превращалась в подобие вялотекущей хронической болезни. Да, болезнь под названием «Пташка». Излечить ее сможет только время — да и то, он сильно в этом сомневался. На нее оставалось только выть — как на луну. Ему она не принадлежит — да и не принадлежала никогда.
Та малютка — весь гребаный мир в ее глазах — все время этого мира во взмахе ее рыжих ресниц — была когда-то единственной радостью Сандора Клигана — первой и последней. Но Сандор Клиган сдох. Как случилось это и с цепным Псом Джоффри. Эго окружали одни покойники — это было уже даже не смешно. Теперь он был бродячим Псом — человеком-перекати поле, призраком трасс. А у призрака трасс не бывает в загашнике памяти пригожих пташек: у него нет прошлого — а все настоящее — это черное полотно дороги, разделенное напополам неровностью серых бетонных блоков. Куда идет дорога — неважно. Лишь бы она продолжалась. Лишь бы не останавливаться. Если он остановится- начнет задумываться. А этих раздумий его неминуемо посещало желание покончить со всем этим. Выехать на встречку было легче всего — но останавливала только крамольная мысль, что, возможно, он унесет с собой не одну жизнь. «Тебе не все равно?» — спрашивало его утомленное сознание. «Нет, мне не все равно. Пока еще»
Пока эта мысль болталась где-то в пережитках его совести, но коль скоро она еще существовала — оставался вариант с пистолетом. Раз за разом он вытаскивал пушку в тех убогих комнатах, где периодически останавливался чтобы выспаться — не каждый день, но достаточно часто, чтобы досадовать на себя за потраченные впустую деньги. Клал пистолет на тумбочки, на грязные столы с пятнами от спиртного и прожженными щербинами от чужих сигарет — и смотрел на него. А пистолет таращился на него самого — одним единственным своим черным глазом. Это было как молчаливая договоренность — никто из них двоих не решался сделать шаг навстречу. Пока. Возможно, это сближение было еще впереди. А пока он предпочитал бутылку — та тоже была своего рода оружием против мыслей — похожее одноглазое чудовище, заманивающее в свой бездонный омут. Смотри на меня — пока я смотрю на тебя. Не отводи глаз — мои глубины топят и обещают прощение — и не прощают. Так он и тащился: от бутылки — к подушке. От подушки — через дебри тяжелых снов вперед — на следующую трассу, вдаль.
Неожиданно для себя путник оказался вблизи столицы — он сделал петлю и вернулся, как старая лошадь, которой кажется, что она бежит по прямой к свободе, хотя на самом деле нарезает круги по привычной траектории. В столицу ехать ему было незачем, и он свернул южнее.
Через сутки хитросплетение дорог привело его байк к давно забытом городку — где когда-то, около тридцати лет назад родился невезучий младший отпрыск семейства Клиганов. Под вечер он въехал в предместье и добрался до стоящего на отшибе небольшого дома. От сада уже не осталось ничего: буйные заросли каких-то малоприятных высоких зонтиков поглотили маленький райский уголок, что пыталась вырастить когда-то заботливая Ленор. Но лесок за домом был все тот же — жиденький и мерзкий, тянущийся к серому небу оголенными ветвями осин. А за осинами, в блеклой зелени елей прятался овраг.
Странник слез с мотоцикла и подошел к дому. Снег по-видимому недавно выпадал и здесь — но сейчас он почти стаял, перемежая грязные жирно- черные лужи с ноздреватыми островками серой, закаменевшей от вечернего мороза массы. Он дошел до порядком обшарпанной двери под небольшим навесом прогнившей веранды, возле которой примостилось тоскливым недоумением выцветшее деревянное кресло-качалка. Он толкнул его ногой — кресло жалобно скрипнуло, пустившись в положенное ему движение — взад-вперед.
Дверь была заперта. Существовал еще и задний двор — с входом изнутри бывшего садика. Когда-то он помнил, где лежал запасной ключ — под старым цветочным горшком, куда Ленор высаживала по весне рассаду. Можно было пройти туда, под ржавой металлической аркой, когда-то в прошлом увитой глицинией, а теперь опутанной мертвыми побегам неизвестно чего. Ему было лень. В конец концов это теперь его дом: что хочет, то и делает. От удара тяжелого ботинка старая дверь распахнулась — не больно то крепко Гора запирал свою обитель. С другой стороны, тому незадачливому вору, что посмел нарушить покой его братца, сильно бы не повезло. Не было снаружи ничего более неприятного и опасного, чем тот человек, что живал в этом доме. А он теперь — его наследник. Входит в семейное гнездо — вступает в наследство.
В доме пахло сыростью и мышами. Все вокруг казалось меньше и приземистее. Когда он последний раз был в этом обиталище теней, то еще не достиг своих взрослых габаритов. Мебели было мало — и та была порядком покоцана. Пыльный стол, несколько кожаных кресел, даже телевизор в столовой. Возникло стойкое искушение вдарить ногой еще и по этому чуду техники. Но шуметь не стоило — еще взорвется.
Тут все еще стоял длинный неуклюжий диван, на котором братец частенько валялся, несмотря на то, что уже в те времена катастрофически на него не умещался. Диван покупали покойные родители. Наследнику неожиданно вспомнился тот эпизод, когда Гора дрых после очередной попойки, а он, сопливый пацан, возил машинки по скрипучему деревянному паркету в коридоре. Машинка врезается в косяк — с треском — авария — и тут за спиной слышен скрип дивана и мрачное «Ну все, ты достал». В таких ситуациях он знал — ни скорость, ни увертливость не помогут. Он все равно свое огребет. Виноват — отвечай. Но все равно было страшно. На минуту комната словно увеличилась — или это он уменьшился? Облезлый паркет, щербина на полу возле стены похожая по форме на дверь… Он уже был готов уловить знакомый скрип дивана. Нервы были так напряжены, что он почти его услышал, стоя и не оборачиваясь у стены, там, где в свое время Григор накрутил ему ухо. Он заставил себя обернуться. Никого нет. Только пыльный линялый диван, который и ему самому будет теперь мал. Черный немой экран телевизора. Сорванная с трех петель зеленая занавеска, осклабившаяся как беззубый рот. Нет тут никаких призраков. Единственный призрак — он сам.