Клиган прошел из гостиной в спальню отца. Тут похоже и спал Гора в те редкие наезды, когда проводил время в родном доме. Да. Пустая бутылка от бурбона, пепельница с несколькими «бычками» внутри. Насколько он помнил, брат в последние годы не курил. Впрочем, хрен его знает. Эти окурки больше напоминали дамские — чуть ли не след помады на белой замятости фильтра. У него еще и женщины были — что приходили сюда по доброй воле? Какой же дурой надо было родиться, чтобы в охотку полезть к Григору в постель? Его передернуло. Больше тут не обнаружилось никаких признаков пребывания — и хорошо. А то Иные его знают, что тут могли найтись за сюрпризы.
Его собственная комната. Тут еще больше разило запустением. В углу сиротливо зашевелились клубы пыли — мышь там, что ли? Старый-престарый ящик с игрушками в другом углу. В нем машинки, какие-то книжонки, и — о, боги — тот самый рыцарь, из-за которого Григор спалил ему лицо. Неприятно свело бровь. После случая с шашлычницей, Сандор больше не видел треклятую фигурку. А вот она, всплыла-таки — приятным сюрпризом с того света. Он наклонился, взял ее двумя пальцами. И вот из-за этого дерьма вся последующая его жизнь превратилась в дерьмо? Да, оно того безусловно стоило… В неверном свете заката, пробивающегося из-под задернутой синей занавески невозможно было разглядеть детали. Сандор поднес фигурку к глазам— надо же взглянуть, на что он променял свой человеческий облик. К удивлению Клигана, лица у рыцаря почти не было: он был в шлеме. Вот так всегда. Даже тут облом.
— Я надеюсь, что под своим намордником ты такой же урод как я, приятель! — сообщил он рыцарю и поставил того на покрытый толстым слоем пыли стол. Тот шлепнулся вниз носом. Сандор невесело улыбнулся. Еще один алкаш. Ничего удивительного, впрочем.
Он глянул в окно. За стеклом стремительно вечерело. Ненавистный лесок уже утонул в сизой дымке сумерек. Еще были различимы отдельные бежевые, влажно поблескивающие стволы осин. Дорожка туда давно заросла. Ну еще бы — призраки не оставляют следов. Ему предстояло посетить еще одну комнату.
Он вышел из своей детской и побрел по коридору мимо отворенной нараспашку бывшей комнаты брата — тут уже не было ничего, только какие-то пыльные раздраконенные коробки. Мебель вся исчезла. Насколько Сандор помнил, тут и раньше-то стояли только стол, кровать и шкаф. Теперь не было и того.
А вот и ее комнатушка. В самом конце коридора. Дверь закрыта. Сандор помедлил. Встречаться лицом к лицу с призраком Ленор он, честно говоря, был не готов, но и страха тоже не испытывал. Что ему могут сделать, чего он сам себе еще не сделал? Он тихонько тронул дверную ручку, повернул ее — и послушная дверь отворилась почти без скрипа. Тут было как-то даже менее пыльно чем в других комнатах. Он ожидал найти там что угодно — от разгрома до бледной бестелесной фигуры сестры у окна, оборачивающейся на его приход, ищущей его невидящим взглядом.
Но тут было все как прежде. Узкая девичья кровать. Две картинки на стене — женщина в синем у окна глядит на море — как же он забыл! — и какой-то непонятный пейзаж со скачущими лошадями. Ленор любила лошадей — вспомнилось ему. Как и цветы. На подоконнике и специальной полочке возле кровати — куча глиняных ,потрескавшихся от времени горшков и вазонов с мумифицированными растениями внутри. Ясный перец — Григор же их не поливал. Накатывало желание заржать, — уж больно хороша была картина, возникшая в мозгу — но Сандор подавил свое желание.
Тут из окна был виден ее маленький садик. Ленор любила открывать окно: начиная с ранней весны ее ставни и рамы всегда были нараспашку. Ей нравилось, что в комнате прохладно, и пахнет цветами и ветром. Он подошел к окну и попытался его открыть — тут было все же дико пыльно — пылью буквально воняло. Окно поддалось не сразу, для приличия посопротивлявшись. Из щели между рамами посыпались дохлые, почти истлевшие, пауки и мухи и клочки рыжей ваты, которой был проложен желобок в раме, подготовленной к зиме. В конце концов окно со скрипом распахнулось, и в комнату Ленор хлынул поток свежего морозного воздуха. Так-то лучше.
Сандор стер ладонью пыль с картины, изображающей женщину у окна. На Пташку вовсе не похожа. Он достал из внутреннего кармана фотографию и прислонил к старой лампе на тумбочке. Спать он сегодня будет здесь. А позволено ему это будет только после посещения последнего объекта экскурсии на сегодня. Он щелкнул зажигалкой — новой, купленной на одной из станций — старая безнадежно сдохла. Это его дом, и он может тут курить — как и делать все остальное. А что остальное, кстати? Пустить себе пулю в лоб? Танцевать на столе? Устраивать оргии — непонятно только с кем? Похоже, единственным его компаньоном был безликий рыцарь. Весело, нечего сказать.
Он бросил последний взгляд на улыбающуюся фотографию Пташки на тумбочке и торопливо вышел. Надо было поспешить — пока окончательно не стемнело. По дороге нашел еще одну бутыль бурбона — на подзеркальнике в прихожей — на этот раз полную на треть. Уставился на свое проплывшее мимо отражение в запылённом стекле — почти не видно — ни лица, ни ожога — как у гребаного рыцаря. Открыл бутылку, — едко пахнуло сивухой — но ничего подозрительного. Выпил половину — бурбон был очень неплох — теперь можно и в овраг. Спирт обжег и без того раздражённое, иссушённое бесконечными сигаретами горло. Ну и хрен с ним.
Сандор откашлялся, открыл дверь и вышел на улицу. Не спеша прошел по хрустящему, схваченному морозом грунту. Под ногами вмерзли в грязь, как монеты, жёлтые осиновые круглые листья. В леске было темно и как-то менее холодно — возможно, потому что деревья защищали свое узкое пространство от внешних потоков воздуха. Пахло палой листвой. Осины чуть слышно поскрипывали — ветра почти не было, но насколько Сандор помнил, они умудрялись петь свои тоскливые песни даже в штиль.
Он остановился на краю мелкой канавы — даже овраг время почти сравняло с землей. От двух старых деревьев остались лишь пни — обломками торчащие по бокам, как унылые стражи. Об одно из этих деревьев Григор и разбил голову сестры. В куче бурой палой листвы валялся детский велосипед с искривленным ржавым колесом — похожий на тот, что был у него в детстве — но другого цвета. На спицах были намотаны когда-то красные и синие, а теперь почти обесцветившиеся проволочки — для красоты, что ли? Валялись какие-то бумажки, пакеты — похоже, это место часто использовали как свалку. На другом краю почти незаметного теперь оврага росла удивительно стройная елочка — приятно веселящая взгляд посреди унылой серости своей свежей зелёной одежкой.
Все было совсем не так как он себе представлял. И опять же — ни следа призраков, столь долго наводящих сумбур в его головы. Только беспорядок, общая неухоженность и запустение. Тут больше нечего было искать. Страхи, что так долго терзали его, ушли — уступив место пустоте и странному сожалению о том, что стоило прийти сюда раньше — он опоздал лет на двадцать.
Сандор развернулся и побрел к дому. По дороге вытащил из кофра сумку и кое-как закрыв выбитую дверь, отрезал себя от тьмы, оказавшись в еще более густой мгле старого дома. Свет он зажигать не стал, но нашел на столе в столовой огарок свечи и запалил ее. Наведался в грязный сортир — ну хоть вода тут была. Устроился на ночлег в комнате Ленор — с трудом вытряхнув безумно пыльное одеяло. Освещенная неверным миганием свечи, на него, улыбаясь, глядела Пташка. Она словно стала ближе — и дальше. Сандор вытащил из сумки свою собственную непочатую бутылку бренди, сделал пару глотков. Виски сдавливала усталость. Он потушил свечу — еще не хватало устроить тут пожар! Откинулся на куртку, что бросил поперек заплесневелых подушек и долго слушал, как в углу копошатся мыши. Потом его накрыло серым крылом сна — ни кошмаров, ни откровений — только туман и шелестящие самим себе в такт осины.