— Да, Зяблик, боюсь, что все будет именно так. Не могу же я сидеть тут вечно!
— Почему?
— Да потому, что мне надо учиться… И тебе тоже, к слову…
— Я не могу.
— Чего не можешь?
— Учиться. Уехать.
— Ну, можно и не уезжать. С твоими баллами тебя уж точно могут взять в местный университет. Пойдешь заниматься математикой своей любимой.
— Я ее не люблю. Просто понимаю. Математика скучная. Я хотел бы…
— Что?
— Да ничего. Расскажи, что там, в школе. Как Ранда сдала? Она мне больше не звонит никогда.
— Пока не знаю. Но вид у нее был довольный. Ты знаешь, что она выходит замуж в июне?
— Знаю. Ты говорила. За этого вредного учителя литературы. Но он же совсем старый. И у него двое детей. И жена… Как она может выйти за него, если у него уже есть жена, а?
Санса легонько покрутила головой. Ну просто как ребенок временами. Или прикидывается?
— Робин, но есть же развод. Ты про это знаешь?
— Про развод? Знаю. Это когда ты идешь в холодную контору где всегда пахнет мастикой и мертвыми цветами, и там неприятная тетка говорит, что теперь ты свободен и ничего никому не должен. И ты в это веришь.
— Боги, Зяблик, откуда ты это взял?
— Не помню. Кто-то рассказывал. Или само пришло…
Санса от возмущения даже вскочила и вышла на луг. Туфли тут же утонули в мягкой, сырой, еще не просохшей до конца от таяния снегов почве. Ну испачкается, да и ладно! Все равно потом только домой…
— Ты знаешь, тебе приходят в голову очень странные образы, Зяблик. Что значит «ничего никому не должен »? Просто люди расходятся, потому что перестают друг друга любить…
— Люди не перестают друг друга любить. Они просто забывают о том, как именно они любили. И никто им не может напомнить. Потому что это только их секрет, понимаешь?
Зяблик глянул на нее очень серьезно своими темными запавшими глазами. Сансе показалось, что за последние дни он еще похудел.
— Понимаю. Но ведь люди иногда могу полюбить и кого-то другого.
— Ну и что? Чему это мешает? Для этого надо уходить, что ли? Любовь всегда разная. И каждого отдельного человека ты любишь по-другому, за другое и вопреки другому.
— Очень сложно. Что же ты, имеешь в виду, что можно любить двоих сразу?
— Полагаю, да. А ты сама поразмысли!
Санса наклонилась и сорвала один из лиловых крокусов. К щекам тотчас же прилила кровь. Или это от мыслей так некстати вдруг вспыхнули уши?
— Я подумаю. А тебе бы хотелось быть одним из таких, которых любят обоих сразу?
— Если бы меня хоть немного любили, да. Иной раз и капля может сломать гору. Это как мое лекарство. Один шприц инсулина — и я живу дальше. А если его не вколоть…
— Нет уж пожалуйста, Зяблик! Как, кстати, твое самочувствие? Ты показался мне бледнее, чем обычно.
— Я не очень хорошо спал. Все думал.
— О чем?
— О разном. Я засыпаю рано, а просыпаюсь в четыре и валяюсь не меньше часа. Все мысли лезут. Час волка.
— Что?
— Я в статье прочитал, что этот период назывался «час волка». Что на это время, — примерно от четырех до пяти утра, — приходится наибольшее число самоубийств. Что-то не то включается в мозгу и не дает нам покоя.
— Как странно. Я уже не первый раз про это слышу…
Зяблик вдруг занервничал и вскочив с кресла, вышел на луг, к Сансе. Она мельком оглядела его. Действительно, страшно худой. Ноги как у скелета. Страшно представить, что у него там, под одеждой…
Он подошел к ней, взял у нее из рук уже измятый цветок и начал методично обрывать прозрачные, сиреневые, пронизанные темными жилками лепестки, оставляя только желто-оранжевую сердцевину.
— А кто тебе это говорил?
— Так, никто. Один знакомый. Давно.
— Значит, и его тоже мучают мысли. Может, такие же, как и у меня…
— Едва ли. Зяблик, ты ужасно худой. Ты вообще ешь?
— Конечно. Недавно съел три печенья и выпил сок.
— А что-то более солидное?
— Так ведь скоро обедать! Поешь со мной? Дяди, правда, дома, но мы можем уйти от них на балкон.
— Нет, сегодня не могу, извини. Завтра Джон улетает на север, у нас семейная трапеза. Может, в другой раз? На неделе, ладно? Я теперь свободна, могу, когда хочешь, приходить.
— Это значит, что ты вообще перестанешь появляться. Как Миранда. Теперь я тебе не нужен. Математику же ты сдала.
Санса подняла голову: ее сердитый взгляд пересекся с совершенно безнадежным взором Робина. Тот глаз, впрочем, не отвел.
— Ты что же, думаешь, что я только из-за математики сюда хожу? Ты же мой друг! Сам, что ли, не понимаешь? У меня почти нет друзей: ты да Миранда. А тебя послушать, так это что-то вроде обязаловки. Математиков у меня и дома хватает! Но мне нравится с тобой общаться. Ты необычный. И не врешь…
Напряженный взгляд Зяблика слегка прояснился, глаза заблестели.
— Ты правда так думаешь?
— Я, заметь, тоже стараюсь не врать. Правда. И вот еще что…
Санса подошла на шаг ближе и легко, чуть встав на цыпочки — он был выше ее на голову — поцеловала Робина в холодную щеку, шепнув ему на ухо:
— Это за то, что поддерживал меня все эти месяцы. За то, что не задавал вопросов. Ты очень хороший друг…
Зяблик вдруг слегка дернулся и перехватил ее губы своими. От него пахло ванилью и немного лекарствами.
Целоваться он не умел совсем. Просто замер, словно испугавшись своей собственной дерзости: уста на устах, дыханье смешивается с дыханьем. Санса почувствовала, как его ледяные пальцы едва коснулись ее затылка, словно лист с дерева упал. Она вздрогнула и отстранилась.
Зяблик опустил ресницы как ребенок, что ждет наказания. Потом, когда понял, что ни возмущения, ни пощечин не последует, медленно поднял глаза.
— Все-таки я решился. Хотя бы буду знать, что это. И как это.
— И как же?
— Странно. Мокро. Пугающе. Перестаешь владеть собой. Словно растворяешься. Мне понравилось. Если я умру завтра, хотя бы не умру нецелованным…
Санса шагнула еще ближе и на этот раз сама поймала его губы, еще полураскрытые от недоговоренной фразы. Нельзя, чтобы он думал, что то, первое, было поцелуем. Откуда-то из глубины сознания выскользнула мысль что в поцелуях, как и вообще в любви, всегда есть тот, кто должен учить. Теперь была ее очередь.
Зяблик все же решился дотронуться до нее: холодная рука легла Сансе на талию. Он прижал ее к себе с неожиданной силой и какой-то странной безнадежной порывистостью, словно кто-то собирался ее отнять, уволочь.
В процессе поцелуя, на который Робин медленно, но верно начал отвечать, Санса подумала, что он совсем не так плох. Ей не было так противно, как с Гарри в тот далекий вечер на море. Не было так страшно и чужеродно, как с Джоффри. Страсти, впрочем, она тоже не испытывала. Было приятно, странно и еще — она как бы смотрела на себя со стороны. Словно все это происходило не с ней. Вот стоит рыжая девушка в белой блузке и форменной юбке и учит целоваться нескладного костлявого длинноволосого юнца. А тот начинает входить во вкус и прижимает девушку к себе все ближе — так, что она начинает чувствовать грудью его выпирающие ребра. Кажется, для первого раза хватит…