Когда отца не стало, она не могла больше видеть эти косы в зеркале. Кому теперь есть дело до ее волос? Вся жизнь катилась под откос — какое вообще значение могут иметь волосы? И она обрезала их — безжалостно, а потом рыдала два часа, пока не вернулась с работы мать и не нашла ее на полу над блестящей горсткой ее прежней гордости…
«Что это была за сказка, папа?» В настоящих сказках папы не падают на переходе, хватаясь за сердце, — они всегда возвращаются домой, где их ждут, садятся у камина и смеются, и хмурятся, пока домашние рассказывают о том, как тут шла жизнь, пока папы не было. Папам не выбирают страшный холодный ящик — в котором им придется лежать вечно, пока их не успевшие повзрослеть дети оступаются, находят и теряют себя снова и снова. Не может такого быть, чтобы тот самый папа, что криво заплетает косички и никогда не выбирает резиночки одного цвета, лежал в этом белом нелепом ящике, засыпанном розами, на которые у папы всегда была аллергия, — и прикоснуться к нему было страшно, потому что все, что было папой, ушло — осталась только стынущая плоть. «Ведь мы все должны были жить долго и счастливо, ты помнишь, папа? До скончания времен. Мы в какой-то другой сказке — страшной и жестокой, где нельзя ошибаться, где, чем больше ты стараешься, тем больнее тебя бьют. В таких сказках не бывает отважных, смелых, храбрых и заботливых принцев, в ней есть место только для чудовищ — и надо стать чудовищем для того, чтобы выжить… Знал ли ты обо всем об этом? Если да, то зачем ты меня обманул? Значит, и нет никакого настоящего волшебства, принцессы визжат от боли, пока принцы карабкаются по их золотым волосам к окну башни — и выдранные с корнем, окровавленные волосы, падая вниз, чертят на лицах принцев причудливые узоры. Поэтому я отрезала волосы, папа. Я больше не верю ни в принцев, ни в волшебство…»
Санса обнаружила себя рыдающей на кафельном полу. Вот тебе и забежала на минуту в ванную! Все платье спереди было в мокрых пятнах от слез. Санса поднялась и, не глядясь больше в зеркало, кое-как помыла лицо, насухо вытерлась и побрела к двери.
В неудобные туфли натекла вода, пока она умывалась — или, может, это были слезы? — и теперь при каждом шаге они мерзко чавкали. Санса вновь взялась было за мешок, но проклятый бок дернул, как больной зуб, на который попал камешек. Санса ойкнула. В дверь нетерпеливо постучали.
— Ты выйдешь наконец из этой комнаты, седьмое пекло? Ты там случайно не заснула, разбирая по парам грязные носки? То тебя туда не загонишь палкой, то не выгонишь! До чего же надоедливый ребенок! Выходи, или я выбью эту чертову дверь!
— Я не ребенок. Я сейчас выйду.
Санса шмыгнула носом и отворила дверь. Клиган возвышался над ней, как черная тень. Судя по лицу, он был в полном бешенстве. От него, как всегда, разило куревом.
— А вот наконец и наша принцесса пожаловала! Какого Иного ты там рыдала? Что стряслось на этот раз? Тебя напугал паук, или расстроило собственное отражение в зеркале?
Он что, в замочную скважину подглядывал?
— Ничего я не рыдала!
— Зачем ты врешь? Я же слышал.
А, значит не подглядывал, а подслушивал. Час от часу не легче!
— И давно ты тут стоишь?
— Достаточно давно, чтобы слышать твою истерику. И не ври мне. Никогда не ври. Тем более, врать ты не умеешь. Я и то это лучше делаю, чем ты.
— С чего это? Хочу и буду. Ты мне никто. Ты сам так сказал. Так что не указывай мне, что мне делать, а что — нет. Тоже, нашелся воспитатель.
— Очень хорошо, я так и сделаю!
— Очень хорошо. Я счастлива, что мы друг друга поняли наконец.
Санса зло хлопнула дверью, так, что тонкая гостиничная стена задрожала, решительным жестом подхватила мешок, зажала в другой руке телефон и ключ и двинулась к холлу. Сандор, не глядя на нее, пошел рядом. Навстречу им вышла из-за поворота новая знакомая Сансы — старушка из соседнего номера. Она была в халате, с мокрыми волосами и держала в руках купальную шапочку — видимо, в гостинице где-то был бассейн.
— А вот и ты, малышка Санса. Успела позавтракать? Какое у тебя чудное платье! У меня было очень похожее на моей свадьбе. Сдается мне, мода до тошноты циклична. Как помню, мое платье молнией разодрало мне все весь бок и добрую половину груди — и когда я добралась до брачного ложа и скинула это орудие пыток, мой новоиспеченный муж спросил, когда я успела подраться со стаей диких кошек… Надеюсь, теперь молнии стали мягче.
— Спасибо. Да, я успела позавтракать…
— А это, надо полагать, — Оленна кивнула в сторону мрачно насупившегося Клигана, — твой друг, что пристрастил тебя к сигаретному дыму, верно? Молодой человек, сколько пачек вы выкурили на балконе прошлой ночью? Надеюсь, что этой ночью вы будете спать — иначе мои старые нервы бывшего курильщика не выдержат. И, кстати, почему девочка сама волочит здоровенный мешок, да еще и в таком платье, а вы тащитесь рядом, как будто у вас руки из теста? Совесть вы, что ли, вместе с окурками выбросили за окошко?
— Она сама не дала мне его нести.
— А у вас, бедного, не хватило духу настоять? Какие нынче пошли мужчины — щепетильные и нерешительные, просто диву даюсь. А, впрочем, всегда такие и были — просто память подводит. Это тоже не проходит. Как и мода на неудобные платья. Возьми ты уже у нее этот мешок!
Клиган раздражённо выдрал несчастную поклажу из рук у Сансы.
— Так-то лучше. Такую девочку надо носить на руках. А не заставлять таскать всякую дрянь. Впрочем, ты что-то староват для нее. Хотя и это, в сущности, не имеет большого значения. Разница в возрасте — только условность, придуманная социумом чтобы ограничить прирост населения. Раньше все было проще — и жили, надо сказать, тоже неплохо.
— Я… мы… Это телохранитель моей тети. Он приехал, чтобы подвезти меня до тетиного дома. Мы… Это не то, что вы подумали…
— А откуда ты знаешь, что я подумала? То, что он — телохранитель твоей тетки, ничему не мешает, знаешь ли. Наоборот даже. Романтика. Впрочем, тебе виднее.
— Нам, правда, надо идти. Да и вы, наверное, замерзли — у вас халат мокрый. Было приятно поболтать.
— Спасибо за заботу. Я совершенно не замерла — тут же безобразно жарко! Впрочем, между вами такие ледяные мосты, что неудивительно, что вы оба мерзнете. Счастливо доехать! Кстати, это вы приехали на такой выпендрежной бабьей тачке, если я не ошибаюсь, молодой человек? Которая с открытым верхом? Там как раз дождь начинается… Надеюсь, у нее крыша опускается — а то ваша подопечная испортит себе платье…
И Оленна, пройдя между обескураженной Сансой и взбешённым Клиганом, спокойно направилась к своему номеру.
Санса вздохнула и пошла вперед. Сандор взвалил мешок на плечо и побрел за ней.
Они прошли через пустой холл и вышли на улицу, где и вправду накрапывал мелкий мерзкий дождь.
Санса тоскливо посмотрела по сторонам: серое небо, темно-серое с отливами зелени море, что беспокоилось белыми барашками пены и монотонно билось о волнорез. Стрижей сегодня было не видно, только чайка носилась над бурным морем, высматривая, чем бы поживиться — и, не находя, пронзительно кричала. И сами они, как два призрака — черный и серебристый — под наползающей с севера легкой завесой дождя…
Сандор забросил мешок на пол, за сиденья машины. Сидений было всего два. Серсея ездила на этой машине исключительно одна — детей возили обычно в лимузине. Изредка брала с собой старшего.