— Какие люди к нам пожаловали! Раз уж пришла, имей смелость хотя бы показать лицо. Не обольщайся, я тебя узнал.
Поворот от двери — пронизанная бледными пятнами фонарей тьма снаружи манила таким близким спасением — занял, казалось, целую вечность. От хваленой выдержки остались одни лохмотья — идиотские обрывки самообмана. Сердце колотилось так, словно она пробежала с этим рюкзаком от лавки до усадьбы. Оставалась последняя надежда, что хоть внешне ее смятение никак не проявится. Санса обернулась к прилавку и, нацепив на себя самую бесстрастную свою личину — ту, что приберегала обычно для тетки или Арьи, уставилась, не моргая и не опуская глаз, на мужчину, стоящего перед ней. Тот смотрел на нее так же бесстрастно, только рука бессознательно потянулась к опаленной брови.
Сансу захлестнуло острейшее ощущение дежа-вю. Доигралась со своими экспериментами. И почему она сразу не пошла домой? Вот тебе и учебный бой! Тут предстояло генеральное сражение — надо было поднимать всю тяжелую артиллерию, вытаскивать из закоулков души все те аргументы, что она ночами бесконечно прокручивала в воспаленном от бессонницы мозгу. Восстанавливать в памяти события, старательно ей затертые. Просить прощения. Тут Санса понимала, что есть такие вещи, за которые извиняться излишне и неуместно. Как не говорят спасибо за любовь, так и не просят прощения за нелюбовь. Или за месть. В какую категорию попадал ее поступок тем весенним пряным утром, Санса пока еще для себя не определилась. Этому не было названия на известном ей языке — или их было очень много. Слишком много, и ни одно не было исчерпывающим. Слова варьировались от использования до предательства — но все они, в большинстве своем, несли в себе смысл, который подразумевал ответную ненависть, злобу, отвращение.
Ничего этого она не наблюдала сейчас в глазах человека, стоящего за деревянным, покрытым коричневым лаком прилавком и пристально на нее смотрящего. Но не было в них и того, что она привыкла там видеть. Ни тепла, ни восхищения, ни преданности. Только холод и отстраненность. Санса повидала множество глаз за эти четыре года, ответила на нескончаемое количество взглядов, несших в себе самые разнообразные эмоции, и точно знала, что Сандор Клиган ее больше не любил и не желал. Все было проще, чем она ожидала, чем рисовала себе смутными ночами. Все кончилось, как должно было кончиться, и ее оправдания совершенно ни к чему.
Санса сама не отдавала себе отчета, что именно она испытывает по этому поводу — ее переполняла такая гамма эмоций, что вычленить из этого спектра какой-то отдельный оттенок она не была сейчас в состоянии. Она разберется с этим потом. Спрятавшись в усадьбе, за плотно закрытой дверью, снявши все маски. Тогда будет легче отдать себе во всем отчет и взглянуть правде в глаза. Санса давно перестала себе врать — во всем, кроме этой запретной темы, на которую в ее мозгу было наложено жесточайшее табу. Однако, до двери усадьбы еще предстояло добраться, а теперь надо было играть роль и отвечать за свой выбор. Пауза затягивалась, а Клиган явно не намеревался помогать ей в этой неловкой для обоих ситуации.
— Привет, — неуклюже сказала Санса.
«Тут чего не скажи, все будет неуклюже». А он все стоит и буравит ее взглядом. Сансе стало совсем не по себе, и она приступила к попытке номер два.
— Я бы хотела купить вина.
Это сработало.
— Что, решила отпраздновать свое возвращение? Променад по местам былой славы?
— Мне бы хотелось купить вина, если тебя не затруднит.
— Затруднит. Ты несовершеннолетняя. Всё еще. Я не имею права продавать спиртное людям, не достигшим легального возраста.
Это было уже даже не смешно. Нелепость и бессмыслица. Санса почувствовала, как закипает в ней раздражение по поводу этого тупого разговора. Это, как говорила одна из старших Змеек, ее слабая сторона. Эмоции — от них никуда не денешься. С другой стороны, гнев отчасти помог ей выйти из состояния ступора, в котором она пребывала с момента, когда узнала в человеке за стойкой Клигана.
— Двадцать один мне исполнится меньше чем через две недели.
Он недобро усмехнулся, и в первый раз Санса не заметила, а скорее почувствовала в собеседнике что-то человеческое. Отдачу. Досаду и то же раздражение, что терзало и ее. Это было странно.
— Вот через две недели и приходи. Была охота из-за тебя влезать в неприятности.
— Ладно. Значит, вина ты мне не продашь?
— Нет.
— Ну, хорошо. Тогда я пойду. Последний вопрос — а где хозяин этой лавочки?
Он ответил так же бесстрастно, как раньше, продолжая пристально ее рассматривать. Оценивающий взгляд — и похоже, то, что ее старый знакомый видел, ему не нравилось.
— Он перед тобой.
— Ты? Ты теперь тут заправляешь? А где же…
— Тебя это так удивляет, словно мне на роду написано только охранять ублюдков вроде покойного Джоффа, или развозить по стране малолетних цыпочек. Да. Это место теперь принадлежит мне. А старик — если ты вспомнила о нем — умер. Два с половиной года назад. Похоронен на местном кладбище. Если хочешь, потом скажу, где именно.
— Да, хочу. Спасибо. Поздравляю тебя с тем, что ты нашел свою нишу. И мои соболезнования. Это очень грустно — про старого винодела…
— Маленькая леди из столицы умеет грустить? Это радует. А то поначалу ты мне напомнила солдата-смертника.
Санса сглотнула и на секунду опустила ресницы. Вот, значит, как она выглядит. Как солдат-смертник? Замечательно. Пришла пора отсюда валить — пока она не влипла в какую-нибудь достойную Пташки дискуссию. Так он ее звал. Пташкой. Ту, прежнюю Сансу. От этого давно не произносимого имени ей стало необычайно тошно, словно она только сейчас осознала потерю, случившуюся много лет назад — ее неизбежность и необратимость. Стоп. Никаких кусаний губ. Никаких ногтей. Что было сделано — прошло. Ничего не воротишь, и жалеть незачем.
— Я, пожалуй, пойду. Прости.
Клиган дернул бровями — поднялась только здоровая, и выглядело это весьма издевательски.
— За что? Ты же ничего не сделала. Санса Старк выросла и не влезает в свои прежние костюмы. Но новые не менее занятны.
— Я не про это.
— А про что же тогда? Неужели про дела давно минувших дней? Не смеши меня!
— Совсем нет, — Санса опустила глаза. Еще только не хватало! Началось… — Я попросила прощения за то, что потревожила тебя. Я просто хотела купить вина…
— Хорошо, Иные тебя возьми, хочешь вина — я тебе его продам! Что мне до твоей нравственности? Я тебе его даже подарю — авансом за будущий день рожденья! Надеюсь, ты тут не задержишься так надолго?
— И я надеюсь… — Теперь в ней уже клокотало не раздражение — бешенство. Надо было сваливать.