— По принципу мыслей. Ты был со мной, а думал о ней. Я чувствовала это кожей. От твоих слов, от твоих взглядов пахло ей. Ты принадлежишь этой своей малолетке с потрохами — и еще пытаешься это отрицать! А как заслышал о ее выставке, даже имя свое забыл — что уж говорить о моем! Это нечестно. Я заслуживаю большего. А ты не заслуживаешь даже того, что я тебе предложила.
— Может, попробуем еще раз?
— Не может. Не хочу. Я не даю вторых шансов — мне их жизнь никогда не давала. Иди с миром, Сандор Клиган, жди свою Пташку. Может, и дождешься, хотя я лично сильно сомневаюсь. Иногда надо делать первый шаг — это не так страшно, как кажется. Я вот его сделала — сегодня. Шаг в сторону от тебя. Прощай!
Маив развернулась и неторопливо ушла прочь, а Клигану ничего не оставалось, как вернуться в свой опять опустевший дом. Ну, не тащить же ее было за волосы! Волосы у Маив были чуть светлее, чем его собственные. Пока она спала — а сон у Маив был воистину мертвым — Сандор с тоской разглядывал эти прямые каштановые пряди, разметавшиеся по подушке, и думал, что нет в них ни света, ни того лукавого блеска, что делали рыжие кудри Пташки почти живыми. Просто волосы — еще одна ненужная часть тела. Возможно, Маив и была права — она заслуживает большего. Уж точно не постоянных сравнений не в ее пользу. Все эти отношения были всего лишь грубоватой подделкой — но порой от них было так уютно — и ему, и ей.
3.
После всего, Пташка умудрялась разрушать его жизнь, даже находясь за сотни миль. Она рисовала свои ностальгические портреты, обнималась с Тиреллом — и крепко держала Сандора когтями — не то за горло, не то за яйца. Все это было весьма неутешительно, и Клиган, в очередной раз прокляв всех баб на планете, махнул рукой и продолжил жить дальше, выкинув из головы Маив и старательно отмахиваясь от беспрестанно навещающих его образов Пташки в обнимку с хромым очкариком. Иногда, длинными ночами, ему приходило в голову, что рисовала девчонка все же не Тирелла — а его. Что-то это все же значило. Только вот что, Сандор не мог понять. А когда вроде бы начинал понимать, суть неизбежно ускользала — как предутренний сон. Как она сама когда-то ускользнула несбывшейся мечтой из его никчёмных объятий. Он давно уже понял причину ее ухода — но простить до конца все же не мог — не ее бегства, а того, что она не сказала ему, что намеревается его бросить, и что это была прощальная ночь. Сандор тысячи раз прокручивал в голове события того вечера и не мог понять, что было бы, скажи она ему правду. Вероятно, он бы просто ее не отпустил. Возможно, правда нужна была именно для этого. Впоследствии ему пришло в голову, что, прежде чем тащить ее в постель, надо было все же извиниться за свое поведение, и в особенности — за паскудное письмо. Если бы они поговорили в самом начале — если бы она наорала на него, выпустила пар, поколотила бы его, как это за ней временами водилось, в конце концов — возможно, утро следующего дня сложилось бы совсем иначе.
Вся эта драма была иллюстрацией истории об упущенных возможностях, и чем старше Клиган становился, тем яснее ему было, что основные упущения были с его стороны. Но больше жизнь ему шансов не предоставляла — а в столице был треклятый Тирелл со всем своим загребучим многочисленным табачным кланом под председательством въедливой старухи Оленны.
Да и прав появляться на пороге у Пташки у него не было. Была только одна вещь, что лежала на чаше весов с его стороны — а с другой были навалены все его идиотские выходки, случайные измены и прежде всего нерешительность и страх. За себя, за нее. Возможно, все вышло по лучшему варианту. Он никогда не был сокровищем — даже сейчас, кое-как выбравшись из бутылки и наладив жизнь. Тирелл всегда будет круче, умнее, богаче. Пташка всегда заслуживала большего — и теперь у нее есть почти все. Не почти. Все, даже свобода. Даже если она об этом не знает — да и незачем ее посвящать в подробности. Меньше знаешь — крепче спишь.
Сандор поежился и засунул руки в карманы. Сырость проникала везде — казалось, даже умудрялась просочиться сквозь плоть.
И теперь, со всей этой самой ей неведомой свободой, она-таки притащилась сюда продавать треклятый Ланнистеровский склеп, хотя отлично могла послать этого своего патлатого кузена-адвоката улаживать за нее все формальности. Однако, она приехала сама. Одна, без Тирелла. И в первый же вечер заявилась к нему, хотя вроде бы по ошибке.
Когда Сандор понял, кто именно только что вошел к нему — он как раз собирался закрывать лавочку и ехать домой — он забыл, кто он есть и зачем он здесь. Ее силуэт изваянием стоял у него перед глазами: не полуночной грезой, но реальностью, возле его собственной двери. Он и забыл, как она красива. В дурацкой куртке, с рыжими прядями, собранными в небрежный пучок на макушке, она была все еще прекрасна — и даже еще прекраснее, чем он ее запомнил в столице. Возможно, потому, что она была настоящей и, как всегда, пришла к нему сама. От этой мысли его бросило в жар, и пришлось задержаться в подсобке — разглядывая ее и пытаясь себя как-то угомонить. Возможно, она просто зашла повидаться со стариком, что давно уже лежал в смешанной с песком земле на небольшом кладбище с видом на море. А он себе все придумал.
Сандор сам себе хмыкнул и мысленно поаплодировал здравости своих суждений. Видимо, он стареет.
Пташка была так холодна, так формальна, так очевидно отстранена, что глупо было бы думать, что что-то еще между ними осталось. Просто пришла купить вина. Был только один момент, за который Сандор продолжал цепляться с упорством идиота — то мгновение, когда он вышел из тени, и до Пташки дошло, кто перед ней стоит. Пока она еще не успела нацепить один из своих карнавальных костюмов: Сансы, Алейны, любой хреновой суки, которые хранились у нее в загашнике для подходящего случая и нацеплялись со скоростью, достойной самого ловкого фокусника. Но в тот момент, до — она была настоящая. Такая, какой представала перед ним тысячи лет назад: с вечным вопросом в прозрачных глазах, слегка нахмурившись, словно решала слишком сложную для нее задачу. А в ее взгляде тонул весь мир — и Сандор вместе с ним — в этом молчаливом вопросе. Ты здесь? Ты со мной? А на это он так и не знал ответа. А если и знал, то боялся себе на это отвечать — как тогда, так и сейчас. Пташка была слишком сильным откровением — и слишком больно это откровение по нему било. Как током по оголенным проводам нервов. Как сейчас — когда он случайно ее коснулся, и она отскочила. Как бы там ни было — что-то между ними еще осталось. Только непонятно, с каким знаком. Возможно, и для нее это было слишком: больно, пугающе, безнадежно. Повода ему верить у нее не было. А у него было слишком много вопросов, ответы на которые он знать не хотел, а меж тем это было необходимо. Но вранье, как уже было проверено, приводило к краху всего. А правдой Пташка, похоже, делиться совершенно не хотела. У нее теперь была своя собственная, придуманная истина, и она в нее верила. Ей не хотелось быть Пташкой — она в который раз сменила личину. А Сандору были нужны не ее маски — а только она сама. Та, что когда-то к нему потянулась— и обожглась, как бабочка, летящая на открытое пламя. Тогда, сейчас и навсегда.
Сандор дошел до лавки, на минуту зашел внутрь, чтобы забрать курку с документами и погасить свет. Потом пошел к машине, завел мотор и тихо поехал по влажной, дышащей паром дороге по направлению к дому. Мечты мечтами, а завтра был рабочий день. Ему же было слишком много лет, чтобы играть в прежние игры. Слишком много терять для того, чтобы бежать без оглядки за блуждающим огнем. Когда Пес отошел на второй план, его место занял новый, трезвый Сандор — набивший руку в затыкании собственного нытья, с ненавистью вгрызаясь лопатой в каменистую, вечно сухую землю вокруг виноградника. И этот самый Сандор сейчас настоятельно советовал бросить все эти бредни по поводу заскочившей на гастроли барышни. У него была жизнь — и надо было идти путем, что она ему предлагала. Ничего другого ему не оставалось — и не было никаких предпосылок думать иначе. Карты давно уже были выложены на стол, эта партия была сыграна, и он проиграл. Возможно, по собственной дури, но все же проиграл. Победителей не судят — а проигравшие не машут кулаками спустя четыре года после того, как закончилась игра. Слишком глупо. Слишком наивно. Слишком поздно.