Для чего это все? Завтра все равно не будет — ну, не для них, по крайней мере. Каждый шаг вел все в том же порочном направлении. Вчерашняя выясняловка и сегодняшняя ночь не принесла им ничего, кроме новых обид и сожалений. Они перестали друг друга понимать, перестали друг друга чувствовать. Тыкались, как оглушенные ежи, запертые в темном пространстве, и пугались, и кололи друг друга до крови. Абсурд.
Это стоило прекратить. Сандор надеялся, что утреннее его поведение отшибет у Пташки желание переть напролом, не размышляя о методах и средствах. Он не то чтобы проделал это все сознательно, но этот ее взгляд утром… Боги! Довольная, даже гордящаяся собой, будто подвиг совершила! И смотрела так, словно так и надо, и ждала продолжения банкета. От Пташки там и правда не осталось ничего. В его постели притаилось какое-то новое перерождение Серсеи: молодая красивая хищница, берущая то, что ей надо, и готовая точно также его выбросить, когда надоест. Насколько он помнил, Пташка слишком много думала о других: это была отличительная ее черта. Эта рыжая сучка думала только о себе — что есть другие, она и не знала. Даже не подозревала.
Зачем он оставил открытой дверь, он и сам не знал. Сандор исходно предполагал, что может выйти что-то подобное. После его заявлений она не могла не попытаться. И на каком-то уровне ему было любопытно, что же она сможет предъявить. Но ее аргументация не имела никакого отношения к делу: если это была не Пташка, то и обсуждать было нечего. А это была не она. Перед ним предстала столичная штучка, ничего не стесняющаяся, наглая и уверенная в том, что стоит только протянуть руку к желаемому — и оно станет твоим. И она взяла.
У него не было женщины с конца зимы, когда он, случайно оказавшись в Гавани, решил, что стоит воспользоваться случаем и забрел в один из тех кварталов, где конкуренция была жестче, чем на любой из оживленных улиц города. Были там и молодые — те, что подороже и что редко выходили на работу без сутенера. Перекочевав из загона аутсайдеров в стан добропорядочных граждан, он действовал согласно их логике: исподтишка, украдкой — во мглу в поиске удовольствий.
Впрочем, он не стеснялся. Шлюха — ну и что? Эта, что на улице, хоть не скрывает, кто она такая. Когда Сандор ехал с утра домой, то раздумывал: может, ему взять да и жениться на одной из этих ночных бабочек? Те хоть в постели проверены, да и на каком-то уровне будут ему благодарны. Может быть.
Потом эти мысли показались ему кретинскими — да так оно и было. Много он был благодарен Пташке за то, что та делала из него рыцаря и пыталась когда-то тянуть к какому-то там свету? Ни фига — его это только раздражало. Пес останется Псом, равно как и шлюха — шлюхой. А Пташка будет и дальше скакать по разным веткам в поисках приключений и развлечений.
Чем ближе к лету, тем больше он задумывался — а не бросить ли все это к хреням и не податься ли на восток. Там искали наемников — праведным патриотам страны было неохота участвовать в захватнической войне, а его все же в пансионе муштровали как солдата… Иногда ему казалось, что в условиях отрыва от осточертевшей рутины все будет проще, определеннее. Приказы — и никаких размышлений.
В последнее время все начало надоедать, смысл жизни не проглядывался. Опять начались долбаные пробуждения в час волка. От нечего делать Сандор стрелял во дворе по банкам. Он на своей территории — что хочет, то и делает. Во всем нужна тренировка, а в меткости — особенно. В темноте и в неверном свете зари это было даже забавнее. Тяжелее прицелиться — приятнее попасть.
Надо было собираться на работу. Вчера он закрылся раньше, значит, сегодня надо как-то компенсировать. И выкинуть из головы эту рыжую соблазнительницу с ее прелестями. Что сделано, то сделано. И как сделано — тоже уже не изменишь. Да, она была хороша. Пташка всегда была хороша, а теперь — и подавно. Как Сандор и предполагал когда-то, она выросла и окончательно сформировалась, превратившись из миловидного подростка в яркую и заметную молодую женщину. Рядом с теми бабами, что бывали у него за последние годы, она искрилась, как алмаз среди булыжников. Но что толку от этого алмаза? Об его острые грани разбиваешься в кровь. Да и стремно подходить слишком близко, зная, что он тебе не по карману. Он же не Уиллас их сиятельство табачный королек Тиррел. Мысль об очкарике вызывала глухое бешенство. Он был достоянием Сансы Старк, но та же Санса Старк рисовала его, Сандора, в общем, кладя с высокой башни и на тогдашнего жениха, и на то, что подумают окружающие. И вместе с тем, откровенно глумилась над ним сейчас, то строя из себя недотрогу, то накидываясь на него в ночи, как сучка в период течки. Сколько Сандор ни пытался, свести это все воедино он не мог. Слишком много фактов, поступков, параметров, жестов, противоречащих один другому. У этой девчонки было слишком много костюмов. И слишком прихотливо она их меняла. Где там настоящее, а где наносное — хрен ее знает. Лучше и не пытаться понять. В постели с ним была незнакомка — ничего не напоминало ту трогательную нежность, которой он был обезоружен пять лет назад. Эта знала, что делать с мужчиной, доставляя удовольствие и ему, но прежде всего себе.
Она завела его неимоверно, — да и как было не завестись! Эта девица вышла из его предутренних снов — с лицом ангела, с темпераментом ведьмы.
Отдалась ему безо всякого стыда, в открытую, не скрывая своей похоти. Но, как и с Серсеей в свое время, имея ее, Сандор испытывал отчетливое ощущение, что имеют его. Это так отрезвляло, что в какой-то момент он уже не смог продолжать. В его постели будет только один мужик — он сам. И использовать себя он никому не позволит. Даже этой рыжей стерве, что прикидывалась Пташкой.
Так он оправдывал себя пока, смывшись от нее, спящей — на вид чистой воды ребенок, невинный и усталый, как много лет назад — ушел курить, в чем мать родила, в гостиную. Потом, успев замерзнуть и заскучать за десять минут, прошел обратно: проверить, а не приснилось ли ему все это? Сандор вполне допускал, что и такое возможно. Дурная голова и похоть что только не выдумают. Может, она спит себе в гостевой, куда он зашел глубоко за полночь — посмотреть на то, что осталось от Пташки. В комнате было так темно, что он был вынужден включить свет в коридоре и открыть настежь дверь. Она и не дрогнула. Спала, ровно лежа на спине, руки под одеялом — словно в гробу. Если бы не мерное движение груди в такт дыханию, можно подумать, что она и вправду только красивая кукла, восковая фигура, как те, давнишние в музее. Или что она мертва — уже много лет назад, а он, как дурак, все ходит вокруг и надеется услышать вздох, сорвавшийся с холодных губ. Все это были химеры, подумал он тогда и вернулся к себе. Запер дверь, но через несколько минут встал и приоткрыл ее. Порой призракам нужно приглашение — сами они слишком стеснительны. Пусть хоть химерой, покойницей, не теплом, холодом — но заглянет. Лишь бы это была она. Он забылся тяжелым сном, в котором искал в темной мутной воде ее тело, а находил только податливый воск, что плавился в руках и утекал меж пальцев обратно в море. А проснувшись, обнаружил перед собой ее во плоти: куда тут было устоять!