Как будто они сегодня все специально сговорились — ходить сюда, как на паломничество: приложиться к священной бутылке и поведать истину, как на духу! Именно сегодня им должно было приспичить! Ну да — суббота. Все отдыхают… все пьют — а у него уже похмелье.
Он давно отучил себя от мысли, что если тошно, то надо бухнуть. Это даже была не привычка, а почти условный рефлекс. Лишняя мысль, неприятный чужой взгляд — дополнительный глоток из бутылки. Простая компенсация мерзости этого мира. Теперь компенсировать было нечем. Сигареты справлялись с этим плохо, скорее нагнетая мысли, а не уводя их в темноту. И все же это было лучше, чем ничего. Одна сигарета — и стакан эля. Где-то там, в задних комнатах имелась кружка старика Корвена. Ага. Пузатая хрень с отколотой ручкой и надписью — «Тронь меня — дам в глаз». Можно было сходить за ней. Закрыть жалюзи, запереть их замком. И просто сесть в темноте и выпить эту долбаную пинту темного пива, и забыть ее утренний взгляд. И ночной тоже. Сделать вид, что он не видел, как она шляется мимо площади. Зачем? На кой хрен ей теперь сюда ходить — словно во всей Гавани не нашлось более подходящего места для ее моциона! Море там, волны, всякая романтическая дурь…
Сандор затянулся — огонь почти дошел до фильтра. Подумал, что не будет срываться из-за какой-то там взбалмошной дурехи, которой неохота лежать на пляже жопой кверху, а приспичило сегодня помотаться по дороге. Потом ему пришло на ум, что, не отними у нее Делия права, девчонка поехала бы куда-нибудь в город — в кафе, или там в театр. Ну, куда-нибудь, где обычно развлекаются пташки вроде нее. Холодные маленькие мерзавки в красивых одеждах. Он выглянул в окно. Сейчас-то вон какая вся из себя спортивная: в обтягивающих джинсах и белой майке, пылит кроссовками по дороге, словно ей тут самое место. А это вовсе не так. Сандор подумал, что все это было странно — что-то, как всегда, от него ускользало. Она ни разу не вышла на берег. Не пришла со стороны моря — хотя тут был прямой проход с мыса у гостиницы. Она просто моталась по дороге — или до инцидента с правами носилась на своей серой пулеобразной тачке. Цеплялась — за видимую надежность цивилизации, за грязные границы, проведённые обочинами и вымеренные чужими стопами. Что-то в этом всем было непташечье. Ну, она сама все время твердит, что больше не Пташка. Недопташка. Полуцыпленок-полусерсея.
Он отошёл от окна, присел на прилавок. Мысли все так же крутились в голове — «Я сюда не для прогулок приехала…» Тогда зачем? Какой во всем этом был смысл?
Сандор вспомнил, как далекие пять лет назад она носилась колбасой по округе и собирала какие-то дары природы — то ли на память, то ли авансом за непрожитое. А теперь только дорога. Назад и вперёд. Чего она так старательно избегала?
У всех в мире были свои страхи — чем больше Клиган жил на свете, тем больше убеждался, что именно они во многих случаях диктуют поведение и подспудно ограничивают движение вперед, перекрывая направления, вгрызаясь в плечи непомерной тяжестью или лимитируя общее восприятие картины вокруг. Так было и с ним самим — пока он не дополз до своего персонального шкафа с призраками, не открыл дверцу, чтобы обнаружить, что там ничего нет, кроме пыли времен.
Серсея опасалась одиночества — до одури, до плохо скрываемого безумия, цепляясь за детей, за дела и ненужные встречи с глупыми, несимпатичными людьми. Он сам бегал много лет от теней прошлого, затаившихся в овраге, в далёком городке, который стал для него концентрацией всей тьмы мира, живым пеклом на земле. Прятался от запахов, звуков и жестов, напоминающих ему врезавшиеся в память моменты, которые он не смог предотвратить. Джоффри боялся всего — не нужный никому, кроме медленно теряющей рассудок матери — поэтому изобрел себе собственный мир, где игра шла по его собственным правилам. Роберт запирался в доме и страшился свободы — она была ему без надобности, и он не хотел лишний раз вспоминать, что есть мир, где люди еще ценят этот пустяк. Страхи, побеги, ошибки. Если допустить, что Пташка зациклилась на своем последнем дне, проведенном тут четыре с лишним года назад — или на своих финальных шагах в сторону новой жизни — то можно было предположить, что все в Гавани стало ей ненавистно — как напоминание. Ее собственный персональный овраг. Правда, это никак не вязалось с ее нынешним образом — этакой циничной оторвы, которой на все плевать. Постороннему это показалось бы так — но не Сандору. И не после Серсеи. Даже тогда — пять лет назад, он думал, что из Пташки может получиться клон его бывшей хозяйки, выйди она замуж за Джоффри и проживи какое-то количество лет в соответствующей компании и с вытекающими из этого образа жизни проблемами. От судьбы, как видно, не уйдешь. Джоффри, не Джоффри — а клетка все равно захлопнулась.
Это стоило выяснить. Если это так — не нужно ему стоять у окна и смотреть. Надо было гнать ее вперед — пинками, тычками, уговорами, шантажом. Так она перепрыгнет наконец нарисованные перед ней барьеры — и расстанется с этим окаянным городком, на этот раз навсегда. Уйдет в перспективу в подобии полета. Отставит его в покое. Станет невозвращенцем. Насколько это необходимо самой Пташке, Сандор боялся представить. Но это было невыносимо нужно ему самому. Едва ли он сможет от нее отделаться, если она так и будет мотаться тут под окнами, как стрелка, вечно указывающая на него и постоянно стремящаяся проскочить мимо неминуемым движением времени. Надо было гнать ее в шею, пока она не повисла на его собственной — мертвым неоплаченным грузом. Неужели ему опять предстояла миссия спасения? «Убережем Пташку от призраков прошлого, ага», — сказал самый главный призрак, потирая руки.
Сандор встал с прилавка и направился к выходу, по дороге вырубив верхний свет. Чтобы вернуться, ему достаточно фонаря на крыльце.
Если вообще понадобится возвращаться.
После всего, после самого непотребного свинства, самых гнусных возможных жестов, он все еще надеялся — сам не зная, на что.
========== X ==========
Ты смотрела снизу вверх,
Ты боялась себя —
На зеленой траве,
В перекрестке дождя,
Свет на бисерный браслет,
Бусы из муравьев,
Поцелуй по имени Нет,
В платье рой воробьев
И слезы на глазах…
Куколка, куколка станет бабочкой,
Девочка, девочка станет женщиной,
Что же ты, что же ты, моя лапочка,
Все будет так, как оно обещано —
Белое платье, белое,
Белые туфли, белые,
Марш Мендельсона и фата —
Если того хотела ты.
Марш Мендельсона и фата —
Если того хотела ты.
Как кораблик над волной
Под флажком на шесте,
Ты играла глубиной,
Видя смерть в темноте,
Свет на бисерный браслет,
Бусы из муравьев,
Поцелуй по имени Нет,
В платье рой воробьев
И слезы на глазах…
Куколка, куколка станет бабочкой,
Девочка, девочка станет женщиной,
Что же ты, что же ты, моя лапочка,
Все будет так, как оно обещано —
Белое платье, белое,
Белые туфли, белые,
Марш Мендельсона и фата —
Если того хотела ты,
И слезы на глазах…
1.