— Ну нет, я тоже пострадала от этой двери! И еще уронила твою куртку в лужу…
— Ты уронила мою куртку? В лужу? Больше не дам ее тебе!
— Это мы еще посмотрим!
— Смотри, как она расхрабрилась от курицы. Не начнешь кусаться?
— Нет, кусать я уже ничего не могу. Но шампанского выпью.
— За новый номер!
— Ага. И скелеты в шкафу!
— Чьи?
— Ну твои, конечно. Я же маленькая, какие у меня могут быть скелеты? О, я что-то вспомнила! Тебе передала привет моя соседка. Я к ней зашла попрощаться. И еще она передала тебе послание.
— Мне?
— Ага. Что-то вроде загадки. Хочешь послушать?
— Я весь — внимание.
— Она сказала, что времени мало. Что… погоди, дурацкое шампанское дало в голову… а, вот: когда оно того стоит, времени всегда мало. И — ой, не могу, смешно! — чтобы ты… ха-ха… не щелкал клювом!
— Что бы я понимал в этой галиматье! У тебя не скелеты в шкафу, а мумии… Ну тебя и твою старуху совсем! Пойду курить…
— Налей мне еще шампанского! И я тоже пойду курить.
— Вот оно, началось! Спаивание малолетних и их же скуривание. Никуда не пойдешь! Сиди тут. У тебя, по-моему, и ноги уже не ходят.
— А вот и ходят! Нет, не очень, вот проклятые ноги!.. Я еще могу пройти по прямой…
— По-моему, это овал. Хватит тебе шампанского. Ешь лучше свое пирожное…
Когда Сандор после перекура вернулся в комнату, Пташка, свернувшись в клубочек, спала на кресле. Даже пирожное не успела доесть. Он осторожно отнес ее на большую кровать. Накрыл двумя одеялами. Она сонно потерла себе переносицу рукой, повернулась на бок, положила ладонь под щеку и мирно засопела. Сандор с минуту смотрел, как на нежном, почти прозрачном виске, у корней осенних волос, там, где пряталась родинка, похожая на просяное семечко, едва заметно пульсирует голубоватая жилка…
Он наклонился к ней так близко, что его лица коснулись короткие рыжие пряди. «Никаких прикосновений!» Он вдохнул ее запах — море, магнолии, еще как будто свежая трава… Ничто на свете не пахло так сладко и так желанно! Сандор отстранился, погасил лампу и ушел курить.
Он проснулся от смутного ощущения, что что-то не так. Инстинкты редко его подводили. И правда: там, в темноте, где-то страшно далеко — и страшно близко — безнадежно и жалко всхлипывал ребенок.
Какой еще ребенок? Где он находится, седьмое пекло? Это Пташка, вот кто.
В две секунды он был у ее кровати. Девочка билась в длинной простыне, как запутавшийся в силках зверек. Он легонько тряхнул ее за плечи, сажая в кровати. Ее тяжелая голова упала к нему на грудь. Плечи сотрясались рыданиями…
— Тихо, ты тут всех перебудишь! Это только сон…
— Нет, нет, не надо, не трогайте, я не хочу! Я больше не хожу в юбках!
Она вцепилась ему в шею тонкими ледяным пальцами. Сандор осторожно притянул ее худенькое тело к себе. Пташка горела, словно ее лихорадило, а рубашка вся вспотела.
— Не уходи! Они вернутся!
— Кто? Кто вернется?
— Ты не понимаешь! Они. Они поднимали мне юбку ракетками! Но я больше не ношу юбку, я же обещала! Ты слышишь меня, я обещала!
Она стукнула его по плечу кулачком, и Сандор при слабом свете ночника с ужасом увидел, что глаза у нее открыты — крыжовенная зелень почти исчезла, зрачки так расширились, что Пташкины глаза казались черными.
— Я обещала. Но я все время просыпаюсь… А времени мало, его мало… Я больше не стану спать…
— Нет, станешь. Прямо сейчас. Это просто кошмар. А ты уже проснулась. Никого нет. Только ты и я. Никого в этом мире. Никаких ракеток. Спи. У тебя все время этого мира… Спи… А я буду тут.
— И оно стоит того? — пробормотала Пташка сонным голосом.
Она расслабилась, руки сползли вниз, но, когда Сандор попытался переложить ее на кровать, она вдруг, всхлипнув, обняла его холодной рукой за талию, положив щеку ему на колени. Тогда он подвинулся к ней ближе и так, откинувшись на подголовник кровати, просидел до рассвета.
И не было в те три часа на этом свете человека несчастнее и счастливее Сандора Клигана…
========== X ==========
Руки Полины, как забытая песня под упорной иглой.
Звуки ленивы и кружат, как пылинки, над ее головой.
Сонные глаза ждут того, кто войдет и зажжет в них свет.
Утро Полины продолжается сто миллиардов лет.
И все эти годы я слышу, как колышется грудь.
И от ее дыханья в окнах запотело стекло.
И мне не жалко того, что так бесконечен мой путь.
В ее хрустальной спальне постоянно, постоянно светло.
Я знаю тех, кто дождется, и тех, кто, не дождавшись, умрет.
Hо и с теми, и с другими одинаково скучно идти.
Я люблю тебя за то, что твое ожидание ждет
Того, что никогда не сможет произойти.
Пальцы Полины, словно свечи в канделябрах ночей,
Слезы Полины превратились в бесконечный ручей,
В комнате Полины на пороге нерешительно мнется рассвет,
Утро Полины продолжается сто миллиардов лет.
И все эти годы я слышу, как колышется грудь.
И от ее дыханья в окнах запотело стекло.
И мне не жалко того, что так бесконечен мой путь.
В ее хрустальной спальне постоянно, постоянно светло.
Наутилус Помпилиус. «Утро Полины»
—
Сансе не хотелось просыпаться. Солнечный луч пробивался сквозь сомкнутые веки, окрашивая смутные обрывки предутренних снов в оранжевый. Почему-то саднило в горле, словно она долго кричала или плакала. Очень хотелось пить. Санса лениво подумала — может, на тумбочке есть бутылка с водой? Она не обратила на это внимания с вечера. Кажется, она не помнила, как и где заснула…
Эта мысль разбудила ее. Как, опять? Это уже начинает превращаться в традицию. Санса вытянула правую руку из-под одеяла и осторожно, чтобы не разбудить надоевшую боль в боку, на ощупь попыталась определить наличие воды на тумбочке. Так, это телефон… часы… а это, кажется, то, что она искала… Мысленно благодаря за такую милость всех известных ей богов, Санса утащила бутылку к себе под одеяло, осторожно отвинтила крышку и, привстав на подушке, все еще не открывая глаз, глотнула…
Боги, как же хорошо… Вода была слаще любого нектара. Санса всегда любила пить воду, чистую, без примесей, — не сок, не всякие там продукты химического производства страшного цвета и немыслимых вкусов, а именно воду — без газа, холодную, как февральская сосулька, сорванная с обледенелой крыши втайне от мамы и тут же расхрумканная ноющими от холода зубами, тающая во рту привкусом приближающейся весны.
Санса машинально отметила про себя — надо позвонить маме. Она продолжала глотать прохладную воду, с недовольством размышляя над тем, что горло почему-то саднило с каждым глотком все больше… И нос какой-то был неприятный. Боги, она что, простудилась? Похоже, это было именно так.
Санса сдалась и открыла глаза. Солнечный свет тут же проскользнул к ней поближе и повис мотыльком, вечно устремленным вдаль, на ее склеившихся от сна ресницах. Санса недовольно пощупала себе лоб — вроде, не слишком горячий. День был солнечным, ярким, — один из тех августовских дней, когда мир просто кричит вокруг тебя до предела насыщенными красками — и даже тени, казалось, становились четче, жирнее — наливались материальностью.
Санса села на кровати и огляделась вокруг. И что тут ночью происходило? Она помнила, что пила шампанское. Мало, но уплыла с него, похоже, быстро. От шампанского Сансе всегда сносило голову — и именно за это она его не любила, в отличие от всех ее подружек. Оставалось только надеяться, что ее отключка состояла в том, что она просто где-то заснула, а не буянила почем зря. Бывает ведь и такое.