Сандор зарылся носом в ее волосы.
— Пташка, ты отвратительно пахнешь. Сигаретами. Я подозревал, что это не ты.
—Не смейся надо мной! Я так ждала тебя!
— Это было заметно. Ты была крайне гостеприимна. Я даже опешил.
— Тогда или сейчас?
— Тогда. А сейчас…
— Да?
— Ты меня ошеломляешь, опьяняешь. Как немыслимая стихия. И, вместе с тем, я спокоен. Как будто все пришло в норму. Все правильно. А еще я хочу спать.
— И я хочу. Мы будем спать вместе?
— Вот это уже неправильно. Не сегодня.
— Почему?
— Потому что, как бы мало у нас ни было времени, не стоит все валить в одну кучу. Будет время и для этого. Но не сегодня.
— Грустно.
— Какая нетерпеливая Пташка! Дай мне свыкнуться с мыслью. И себе заодно.
— Я уже свыклась. Я всегда знала, что так будет. Рано или поздно.
— А у нас вышло «рано» или «поздно»?
— Время покажет…
— Время… Пожалуй. Но вот что я тебе хочу сказать… — Он взял ее лицо в ладони и заставил посмотреть на себя. Санса опять поднялась на цыпочки. — Независимо от постели, времени, и прочей хрени — спим ли мы вместе, или порознь, или вообще, по разные стороны земли — одно я знаю наверняка: ты - моя, а я - твой. И этого уже не изменить. Пока ты этого хочешь…
— Я хочу всегда.
— Храбрая моя Пташка! А вот это покажет время. А теперь иди спать. А не то я спать расхочу…
— Ты меня не будешь больше целовать?
— Боги, я разбудил монстра! В лобик.
— Тьфу на тебя!
— Я тоже тебя люблю…
Конец второй части.
========== Часть третья - I ==========
La canzone di Marinella
Fabrizio De André
Questa di Marinella è la storia vera
che scivolò nel fiume a primavera
ma il vento che la vide così bella
dal fiume la portò sopra una stella
Sola senza il ricordo di un dolore
vivevi senza il sogno di un amore
ma un re senza corona e senza scorta
bussò tre volte un giorno alla tua porta
Bianco come la luna il suo cappello
come lʼamore rosso il suo mantello
tu lo seguisti senza una ragione
come un ragazzo segue un aquilone
E cʼera il sole e avevi gli occhi belli
lui ti baciò le labbra ed i capelli
cʼera la luna e avevi gli occhi stanchi
lui pose le sue mani suoi tuoi fianchi
Furono baci e furono sorrisi
poi furono soltanto i fiordalisi
che videro con gli occhi delle stelle
fremere al vento e ai baci la tua pelle
Dicono poi che mentre ritornavi
nel fiume chissà come scivolavi
e lui che non ti volle creder morta
bussò centʼanni ancora alla tua porta
Questa è la tua canzone Marinella
che sei volata in cielo su una stella
e come tutte le più belle cose
vivesti solo un giorno, come le rose
E come tutte le più belle cose
vivesti solo un giorno, come le rose.
Когда Сандор проснулся, было без пяти семь или что-то около того. В комнате уже было светло, и свежий ветерок из раскрытого окна парусом раздувал полупрозрачную занавеску. Похоже, и сегодня день обещал быть погожим. Для верности Сандор глянул на часы в телефоне — было без трех семь.
В усадьбе надо было быть к восьми, а идти здесь было не больше десяти минут. Когда он один… Если он один… Очень хотелось привстать и посмотреть на Пташку, тихо сопящую на кровати за аркой, но он заставил себя этого не делать. Оттянуть удовольствие, в каком-то смысле. Или собраться с мыслями.
Когда он смотрел на нее, бодрствующую или, как сейчас, мирно спящую, любые рассуждения как-то совершенно незаметно покидали его голову, растворяясь в небытии, даже самые неприятные. Как, например, о работе. Или о Серсее. Или о том, что через полторы недели Пташка полетит на север, в объятья холода и своей матери. Ее ждет школа, глупые сочинения и зубрежка — боги, как эти проблемы были от него далеки! — одноклассники…
От мысли об сокурсниках Пташки у Сандора внутри зашевелилось непривычное чувство бессилия и раздражения. Какие-то сопливые безмозглые юнцы будут каждый день иметь возможность глядеть на его девочку, сидеть с ней рядом, говорить с ней… Тогда как он будет таращиться на надутую физиономию Джоффри в школьной форме по утрам, таскаться с Серсеей по магазинам и всяким бабьим клубам в течение дня, а потом, в ночи, запивать всю эту гремучую смесь вином в кабаках в обществе Роберта и его шлюх. Отличная альтернатива! Нельзя сказать, что жизнь до этого момента приводила Сандора в бешеный восторг, но теперь она казалась безнадежной и невыносимой.
«Чего ж ты хотел? — горько спросил Сандор сам себя — Ты - телохранитель, а она — школьница». И с самого начала было ясно, что ничего хорошего из этого не получится. Стоило оно того? Тысячу раз — да. За вчерашний вечер (конечно, Сандор предпочёл бы обойтись без истерики и затрещин, хотя подозревал, что они входили в цену купленных билетов) он отдал бы все, что успел прожить до того, и, не особо колеблясь, то, что было впереди, до последнего дня.
Когда она — когда он почувствовал эту ее ледяную ладошку, настойчиво разворачивающую его из тьмы, в которую он хотел спрятаться после своего рассказа — к свету, к ней — навстречу ее сияющим непонятной в тот момент решимостью, прозрачным, как море на закате, глазам, навстречу ее словам — в этот момент он умер и возродился уже в другом качестве, и умер снова, когда коснулся пересохшим от всей горечи этого мира, что была у него за спиной, ртом — ее долгожданных губ. Они были солоны, как у русалки, вышедшей на берег попрощаться с солнцем, дыхание пахло терпким виноградом и сигаретами — и это показалось ему неправильным, и он тут же почувствовал вину за свою мысль — но как было бы чудесно ощутить ее без этих досадных примесей! Впрочем, через несколько секунд и это уже перестало иметь значение — весь мир кончился, и село солнце, и ночь закрыла их своим крылом — ветер, тревога, боль — все осталось снаружи — внутри были лишь они вдвоём, словно в узком коконе, скроенном точно по их мерке. Он пил с ее губ и не мог ей насытиться — и этому, по-видимому, никогда не случиться: слишком велика была его жажда, и слишком близко она теперь к нему была.
Сандор чувствовал, как она трепещет, как льнет к нему, и от этого терял голову еще больше, сжимая ее еще крепче, словно ожидая — вот, сейчас она его остановит, упрется ладошкой ему в грудь, отстранится. Но нет, она этого не сделала, только вытягивалась вверх еще сильнее, словно собиралась взлететь и разминалась перед полетом, вставая на цыпочки и выгибая спину. Сандор чувствовал ладонью через тонкую ткань рубашки край острой ее лопатки, неровности ребер, ложбинку ее позвоночника и удивительно нежную линию талии. Пташка едва слышно выдохнула ему в уголок рта — и, словно как из другой какой-то, вовсе не его жизни, пришла мысль: «у нее синяк на боку» — он отпустил ее, но она вдруг занервничала, и Сандор каким-то образом это почувствовал, хотя не было сказано ни слова — и снова обнял ее. Пташка пропустила свои тонкие лапки под его руками и обнимала его за плечи сзади — в те моменты, когда он выныривал из этой всепоглощающей пучины, что захлестывала все его существо — он ощущал, как ее хрупкие, уже согревшиеся пальцы вцепились в него так, словно она тонет, и он — ее последняя надежда.
И эта вечность тоже прошла, поцелуй прервался — Пташка расслабилась и зарылась носом ему в рубашку. Он чувствовал кожей ее теплое дыхание, сначала прерывистое, потом все более и более спокойное. Как могло быть такое, что все это было впервые — она была так непостижимо близка к нему сейчас — это одновременно и казалось странным, и не вызывало сомнения своей правильностью. В его руках Пташка казалась почти невесомой, нематериальной — и все же - вот она, вот ее плечо, ее мягкие волосы, в которых он спрятал лицо, ее непостижимой красоты шея — он провел кончиками пальцев снизу вверх по ее стриженому затылку наконец ощутив то, чем он так долго бредил — шелковистые колечки подрастающих, слегка вьющихся прядей на ее затылке…