– Вот там, – неизменно говорила мама. – Разве ты не слышишь, как они шепчут?
Тавия проснулась в пустом вагоне. Он тускло освещался единственным мерцающим фонарем, подвешенным к потолку.
За окнами все еще было темно. Они уже выехали из тоннелей. До прибытия в Рениаль оставалась пара дней или даже часов – Тавия потеряла счет времени, – но пока что весь мир казался далеким и чужим. Он был окутан ночной тьмой, которую пронзали лишь слабые огоньки звезд.
Тавия подавила зевок.
Она не спала по-настоящему вот уже несколько дней. Больше всего девушке хотелось улечься в настоящую, нормальную кровать. С толстыми одеялами и пышными подушками, которая бы стояла в нормальной комнате, где Тавия будет одна и куда не вломится толпа хохочущих фокусников. В последнем вагоне были койки. Однако Тавия не могла расслабиться достаточно, чтобы занять одну из них и выспаться. Ее ночи полнились жуткими отголосками прошлого.
До появления этого клятого эликсира Тавия хранила воспоминания о своем детстве словно святыню – они лежали в ее памяти, как стопка разноцветных картинок. Иногда девушка чувствовала, что слишком глубоко погрузилась в пучины преступного мира. Тогда Тавия перебирала эти картинки, решая, какая из них сейчас ей нужнее всего. Одну она использовала чаще остальных. Эта картинка истерлась и истрепалась в памяти; выцвела за прошедшие годы так, что девушке приходилось жмуриться, чтобы рассмотреть мелкие подробности.
То, как изгибались в улыбке губы ее мамы, а вокруг глаз появлялись мелкие морщинки. То, как мама обнимала Тавию – настолько крепко, что они почти становились одним целым. То, как мягко звучал голос мамы, когда она произносила имя Тавии, словно это был некий секрет, известный только им.
Это было прекрасно – когда тебя кто-то так сильно любил, – но сейчас девушка разрушала эти воспоминания и исследовала те, что скрывались под ними.
Воспоминание о том, какими холодными – просто ледяными – стали мамины руки. О ее черных глазах и метке, краснеющей на шее, словно мазок краски. Тавия пыталась отогнать эти мысли и дать дорогу другим воспоминаниям, полным неизъяснимой нежности – о том, как мама называла ее «сиоло», будто это самое ласковое прозвище в мире. Словно быть маленькой девочкой в Крейдже – это большая удача, а не несчастье.
Однако вспоминать об этом становилось все труднее.
Тавия слишком устала и была взвинчена. Каждую ночь, едва стоило закрыть глаза, перед внутренним взором вставало мамино лицо с черными пустыми глазами. И лицо того человека, Дэниела Эмильсона. Он, наверное, умер из-за нее в тюремной камере в Крейдже.
Все это отнюдь не способствовало крепкому сну.
И кроме того, коек в поезде насчитывалась лишь пара десятков. Тавия решила предоставить другим фокусникам делить эти места между собой. У Уэсли, конечно, был личный вагон с отдельной кроватью – по той простой причине, что это был Уэсли.
Тавия могла поспорить, что юноша спал сном младенца – пусть даже всегда держал один глаз открытым. Она натянула на лицо черный капюшон куртки. В окно, выбитое во время атаки на станции, проникал холодный воздух. От холода кости у нее ныли, однако свежий воздух все равно требовался: армии фокусников в поезде приходилось тесновато. Тавия была приятно удивлена, что они все еще не поубивали друг друга. Она направилась в соседний вагон. Оттуда доносился голос Саксони.
Открыв раздвижную дверь, Тавия увидела: Саксони валяется поперек двух сидений. Ее голова свисает за край. Буйные вьющиеся локоны метут пол, а в руке зажат ломоть хлеба. Карам сидела напротив и точила нож, кривя губы в полуулыбке.
Тавии нравилось видеть их вот так, вместе. Это напоминало девушке о прежних днях, когда она и Уэсли еще были друзьями и могли вдвоем смеяться по любому поводу – или вообще без него.
Конечно, если бы в прежние времена им с Уэсли пришло в голову поцеловаться… чего они, впрочем, не делали.
– Умираю с голоду, – заявила Саксони и бросила хлеб на тарелку между ними, как будто он не считался едой. – Этот поезд такой шумный, что я едва могу спать. А каждый раз, когда мне хочется облегчиться, в туалет стоит очередь длиной в половину города. Мне кажется, это и есть первое испытание Главы. Представить не могу, чтобы он придумал что-нибудь хуже.
Карам ухмыльнулась:
– Хочешь сказать, что ты не рада этой тесной дружеской обстановке? – спросила Тавия, подходя поближе. Саксони села и широко улыбнулась.
– Рада снова видеть тебя среди нас. Хорошо поспала?