– О да, лучше не бывает. – Тавия опустилась на сиденье рядом с ней. – Целых двадцать минут.
– Невероятная роскошь, – согласилась Саксони.
– И не хочу вызвать у тебя зависть, но час назад туалет был свободен. Мне удалось сделать все необходимое, и при этом никто не барабанил в дверь. Там даже висел рулон туалетной бумаги.
– Ты меня просто убиваешь, – вздохнула Саксони. – И как это люди жили до появления плавучих поездов? Поверить не могу: я принимала эти поезда как должное и сетовала, что они слишком большие, слишком роскошные. Кто же жалуется на излишки роскоши? Только такие дуры, как я.
Она с печальным видом выглянула в окно, прижав руку к груди. Едва девушка повернулась, взгляд Тавии упал на отметину на шее Саксони.
Тавия ничего не могла с собой поделать.
Отметина приняла розовый оттенок – словно свежий ожог. По крайней мере, так было раньше. Сейчас эта метка начала затягиваться, точно старая рана, сливаясь со смуглой кожей Саксони. Но каждый раз, когда Тавия видела отметину, ее душу наполнял ужас.
В памяти снова всплывали все те жуткие ночи, которые она изо всех сил пыталась забыть.
«Не плачь, сиоло».
Отметина магической болезни на шее у мамы была такой отчетливой – даже после того, как ее тело окоченело. Рука, которую сжимали крошечные пальчики Тавии, стала холодной точно лед. Однако с кожи Саксони эта метка исчезала, точно не желая быть увиденной. Быть может, она остается только на теле у мертвых, подобно клейму.
Тавия гадала, жив ли еще Дэниел Эмильсон.
Она откашлялась. «Нужно перестать думать об этом, иначе я свихнусь».
Саксони прислонилась головой к оконному стеклу.
– Держу пари, твоему смотрящему нравится вот так сидеть взаперти.
«Твоему смотрящему». Как будто Уэсли принадлежал только Тавии.
– Ну-ну, – отозвалась она. – Тебя никто не учил, что не следует плохо говорить о великом Уэсли Торнтоне Уолкотте?
– Ему необходимы три имени для всех его личностей, – сказала Саксони.
Тавия ухмыльнулась и взяла с тарелки ломоть хлеба.
– Кто у нас отвечал за запасы продовольствия?
– Думаю, лучше не спрашивать, – ответила Саксони. – Если я это узнаю, то не смогу сдерживать ярость.
– Правильная позиция. – Тавия откусила кусочек сухого хлеба. – Не надо нарушать спокойствие. На меня уже несколько дней никто не нападал. Я начинаю привыкать к отсутствию синяков.
– Тебе хорошо говорить, – пробурчала Карам. – В тебя не стреляли.
Тавия сочувственно улыбнулась воительнице. Хотя, если говорить честно, в нее стреляли – другое дело, что не попали. Но девушка не виновата, что Карам оказалась недостаточно проворна. К тому же Саксони быстро залечила рану. Карам сейчас выглядела вполне здоровой. По крайней мере, зыркала она на всех так же злобно, как обычно.
– Если рана еще болит, я могу кое-чем помочь, – предложила Тавия. – У меня есть болеутоляющий талисман, от которого ты проспишь неделю.
– Ничего у меня не болит, – возразила Карам.
– Вот как? – Тавия улыбнулась. – Значит, тебе просто нужен был повод пожаловаться?
Карам прищурилась. По выражению ее глаз стало понятно: девушка не оценила юмор Тавии. Смех Саксони прозвучал в ночной тишине громко, словно выстрел.
– Мне ужасно нравится, как вы ладите между собой. – Она обвила рукой плечи Тавии. – Мои самые любимые в мире девочки обязательно должны стать лучшими подругами.
Тавия подняла брови. Однако ухмылка Саксони оказалась заразной, и фокусница не смогла удержаться от смеха.
Это была отличная возможность отвлечься от предстоящей войны.
Тавия вывернулась из-под руки Саксони и заметила сквозь расстегнутый ворот ее рубашки крошечную серебряную отметину чуть повыше левой груди.
– Я и не знала, что у тебя есть татуировки, – сказала Тавия. Саксони закатила глаза и погладила подругу по голове.
– Бедная маленькая фокусница, – промолвила она, притворяясь, будто не видит сердитого взгляда Тавии. – Это одна из моих регалий. Их носит каждый Мастер – они обозначают отрасль магии, которой мы занимаемся, и то, чего нам удалось добиться. Это мой знак Мастера Энергии.
Конечно же, это было так.
Конечно же, у Саксони имелся этот знак.
Потому что Саксони была Мастерицей.
Тавия не знала, сможет ли когда-нибудь привыкнуть к этому.
Она не хотела злиться на подругу. Подобная злость была бы жутким эгоизмом. Казалось вполне разумным то, что Саксони никому не говорила о своей сущности – ведь девушка скрывалась от тех самых людей, на которых девушки работали. От сохранения этой тайны зависела ее жизнь – а может быть, и жизнь Тавии. Но насколько бы оправданным ни было недоверие Саксони к подруге, смириться с этим оказалось трудно.