Едва спутники постучались в дверь, как мать Карам открыла им. На ней была оранжевая сетва в четыре полосы, а на лице не отражалось даже намека на удивление. Женщина бросила взгляд на синяки, не сходившие с лица дочери, а потом на грязь, прилипшую к подолу одежды Карам.
На Уэсли она даже не взглянула.
– Мете, – произнесла Карам, – мне нужна твоя помощь.
Это были первые слова, которые она сказала матери за пять лет. Карам стало стыдно за это.
Пять лет прошло с тех пор, как отец велел ей уходить и найти себе войну, если уж девушка так отчаянно этого желает.
Пять лет с того момента, как Карам умчалась прочь так стремительно, словно за ней гнались демоны.
Девушка хотела вернуться когда-нибудь, высоко держа голову; со спокойным пониманием того, что она поступила правильно, когда уехала отсюда. Желала доказать, что ее решение учиться боевым искусствам оказалось абсолютно правильным.
За все это время лицо матери ничуть не изменилось – словно было нарисовано на холсте и покрыто лаком. Карам видела у нее под ногтями следы теста и чувствовала с кухни знакомый запах пряностей. Девушка не сомневалась в том, что когда увидит отца, он будет таким же решительным и упрямым, как прежде, и с добрыми глазами. И уж конечно, не изменит своей привычки дотрагиваться до священного ожерелья на ее шее.
Прошло пять лет. Ничего не изменилось – не считая самой Карам.
– Помощь, – повторила ее мать по-усханийски. Карам немедленно выбранила себя за то, что не заговорила на священном языке. Ей уже давным-давно не с кем было на нем разговаривать. – Моя помощь всегда с тобой, дила.
Вот уже целую вечность никто не называл Карам «милой».
– Но я не стану помогать ему.
Мать Карам впервые посмотрела на Уэсли. Ее взгляд стал жестким.
– Значит, вы слышали обо мне, – произнес Уэсли.
– Нет.
Улыбка Уэсли погасла. Он не привык к безвестности.
– Но я знаю, что ты – смотрящий, – продолжила мать Карам. – Смотрящего я могу узнать где угодно. – Она обвиняюще взглянула на Карам. – Тебе не следовало приводить его сюда.
Уэсли расправил ворот рубашки.
– Я часто это слышу.
– Быть может, тебе следовало прислушаться. Такие люди, как ты, должны сидеть в тюрьме.
– На свете немного подобных мне людей.
– Нет, много.
Карам откашлялась и спросила:
– А где пехта? Мне казалось, он должен был уже вернуться из храма.
– Твой пехта не в храме. – Ее мать вытерла припорошенные мукой руки о ярко-оранжевую ткань штанов. – Он с Непостижимым Богом.
У Карам едва не подломились ноги.
Конечно же, она ослышалась. Отец не мог…
– Прошло уже много месяцев.
Карам оперлась рукой о стену, чтобы не упасть.
Девушка не могла не узнать о смерти отца. Такие люди, как он, не умирают тихо. Они гибнут на глазах толпы, взывая к миру. Их убивают в дни жестоких расправ. Тогда небеса плачут, а время замирает среди громовых раскатов – такова ярость Непостижимого Бога.
Он не мог просто уйти много месяцев назад – так, чтобы за эти месяцы его дочь ничего не проведала.
– Ты не сказала мне, – выдавила Карам.
– Тебя не было рядом, чтобы я могла тебе сказать.
Ее мать вернулась в дом, оставив дверь открытой – словно приглашала их войти. Карам проследовала за ней на кухню, чувствуя, как в груди поднимается гнев.
– Ты даже не сообщила мне!
Женщина продолжила готовить еду.
– А откуда мне было знать, куда сообщать?
– Вы сами велели мне уходить!
– Ты и Арджун уже замыслили этот уход.
– Вы велели мне уходить, – повторила Карам.
Ее мать оперлась ладонями о столешницу и вздохнула.
– Иногда сказанные в гневе слова – это не слова истины, дила.
– Мне не нужны твои проповеди.
– Только моя помощь.
– Мете, пожалуйста, – дрожащим голосом выговорила Карам.
Это прозвучало настолько не похоже на нее, что Карам почти ощутила себя снова маленькой девочкой. Как будто и не прошло всех этих лет, проведенных на улицах Крейдже – когда она прорубала себе путь через город, стряхивая прошлое с ног, точно пыль и прах. Сейчас девушка, как когда-то прежде, явилась домой и стояла, виноватая, перед своими родными.
Ее отец был мертв. Она никогда не сможет увидеть его и извиниться. Карам больше не сумеет обнять отца и услышать, как он гордится ею – такой, какой она стала. Пусть даже это совсем не то, чего мужчина хотел. Отца просто не было.