И Андрей встал. Все дело в том, что они точно знали, что сейчас оба санитара и Тамара священно-блаженно совокупляются в кабинете Тыка. Методом этого самого тыка. А посему и на Олежу, и на Андрея, и на поэтов им было наплевать.
А вот Андрей удивился. Помимо Олежи в палате номер пусто был один очень и очень худой человек, который все время трогал себя за макушку.
– В семнадцать лет я впервые нащупал непонятную выпуклость в своем черепе. – Сказал этот худеющий человек неизвестным голосом. – Собственно, меня никогда не интересовал мой череп, пока внутри него не стал происходить один явный и сложно объяснимый процесс. Что-то между полушариями (как я впоследствии узнал, это называется «мозолистое тело») пропускало еле уловимый, но точно явный импульс. Пульсировало. И мне это нравилось.
Ни в одном анатомическом атласе не указывался этот бугорок. А, стало быть, он стал предметом гордости. Тем, что не известно науке. Если учесть, что это не единственный повод гордится, то…
Да, я расскажу, почему я могу еще гордится собою. Дантист, зубной врач, говорил мне, что в моем зубе, вместо положенных двух каналов – три. Вот такие вот пироги.
А тут еще и этот бугорок.
Он обладал потрясающей силой – я мог заставить себя улыбаться, нажимая на этот бугорок. я мог делать счастье!! – орал этот человек со слезами на глазах. – И они меня не отнимут у этого счастья!! – Продолжал худощавый. Боже, как Олега разрывало от смеха. – И как же меня раздражает этот идиот вечно смеющийся!! Я-то молчал все это время, и меня как бы и не было. Конечно, можно было получить удовольствие от беседы с вами, но зачем, если ты можешь получать удовольствие, нажимая на шишечку во лбу.
Потом этого худощавого мужика переклинило, он весь выгорбился, искрился, крякнул. И в кабинете прозвучало:
– Что нам потери ушедших лет?
Сущий пустяк.
Без радости жить в этом мире
никак.
.
.
.
Потом его переклинило еще сильнее, он передернулся весь, и прозвучало следующее, уже другим голосом:
– Сколько бы ни было
лет нам отмерено,
как бы не ревел ветер вокруг
будет корыто счастья
наполнено
не плач и не бойся, мой друг.
.
.
.
А потом, после серии конвульсий, человек этот снова задекламировал, совсем другим голосом, зычным басом:
– Что бы там
не звучало
ни чавкало –
будет нам
самым
любимым
делом.
извлекать
радость и счастье
безмерное
Двигая
пальцами
двигая
телом.
.
.
.
Худощавый перестал дергаться и читать стихи, и замолчал. Только хрустели суставы его среднего пальца, который сильно нажимакл на шишечку на голове.
– А давайте все договоримся, что Сима – есть. Кто за? – Сказал Василевич. Он уже понял, что в психушке можно ждать чего угодно, и даже не удивился. В палате прозвучало, поочередно, разными голосами:
– Я
за люпой
кипиш.
Кроме,
разумеется,
голода.
Если это
Олежу
повеселит.
А то много
в Олеже
холода.
– Ах, это чудное мгновение,