– Не можете об этом говорить – пойте. Пой, А-лег.
– Я не могу об этом петь, не могуу-у-у-у!!! – Выл Олег.
Муся подошла к ружью, сняла его и направила его рукояткой на Олежу. Потом она понял нелепость ситуации и перевернула дуло к Корешкову. Тот почему то стал смеятся, потом замолчал, потом снова зарыдал, а потом засмеялся и сказал:
– Мусечка.
– Пой.
– Мусечка!
– Пой!
И ружье выстрелило. Наконец-то оно выстрелило. Олег подпрыгнул, сделал сальто, а потом распластался по полу, истерично смеясь, потом истерично замолкая, а потом истерично плача. Муся не попала. Она больше хотела песню, чем мясо.
И Олеже ничего не оставалось – запел:
– Было у мамы два близнеца-а-а-а-а...
– Громче!!
– Близнеца-а-а-а... – И тут в Олежу полетела бутылка портвейна. Но она не разбилась. Такие вещи Олежа по другому воспринимал. Он поймал бутылку и выпил за 7 с половиной секунд. Потом – песня лилась как из музыкальной шкатулки. Ни рифмы, ни мелодии особой в песне не было, и любой бы музыкант или вокалист повесмился бы от олежиного блеяния. Итак:
– Было у мамы два близнеца.
Сказали маме, что один будет злой.
Злым оказался Лев.
Олежа был добрым!!
– Все, все, заткнись!! Заткнись!! – Муся выбросила ружье и закрыла уши. Ружье от удара об пол выстрелило, чуть не оторвав Олеже яйца. Пуля же, прошедшая между Олежиных ног, задела его за ягодицы рикошетом, и, ослабленная уже ударам об стены, ударилась об пол и попала легким шлепком Мусе в лоб. Муся упала, потом поняла, что упала некрасиво, поднялась, и упала уже красивее гораздо. Тоже не фонтан, но уже не так провально.
– Олежа, если я умру – считайте меня Андреем. От вашего пения мне в лоб пули прилетают, и это не самая плохая участь, если учесть, что этим пули прервывают это самое ваше пение.
– Сами просили. То есть, сам. То есть – сама. – Сказал Олежа, растирая задницу. Пуля легко задела, чуть-чуть. – Я и сам иногда здохнуть хочу.
– Уважаемый,– сказала Муся, – Я нихрена не поняла с вашего пения. Это что, все правда, что ли?
– Нет. После того, как Ася ушла – он исчез тоже.
– Что ж вы такой впечатлительный?
– Кто знает, кто?
Муся дунула на локон парика, прилипший к её щеке (где она достала парик, неизвестно), и пошла к Олегу. Его травести взяла за шкирку и потащила обратно, к халабуде-кораблю. Олежа только и успел, что закрыть дверь в эпистолярий.
Там, рядом с Халабудой, Муся остановилась, взяла Олега за плечи и сказала:
– Что дальше?
– Ну... э... Ну...
– Нас преследует одна и та же галлюцинация. Так?
– Так.
– Нам обоим нужно вернуть Симу, так?
– Так.
– Нам обоим нужны деньги. Так?
– Эм... ну не зна... Ай, ай! Так, нужны!
– И что теперь делать? – Муся сжимала кулачки на плечах Олега все сильнее, тот уже стал морщится от ощущений когтей травести.
– Не знаю.
– И я не знаю.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
Через пол часа.
На третьем этаже маяка виднелась необычная халабуда из мебели. Там Олежа и Муся, пьяные в жопу, играли в пиратов.
– Ниже руля! – Орала муся. – Отдать швартовый!!
– Мон дьё! Сильву пле! Тысяча чертей! – кричал Олег.
– Все психи и мы немножко! – Орала Муся.
– Па се жу! Уи месье! Же тем, мл*дь!! – кричал Олежа. Неизвестно, почему он добавлял ругань после признания в любви, которые кричал на разных известных и неизвестных языках. Наверное, что бы не быть размазней и сопляком при этом. Разве может человек, который так резко и громко рычит «мл*дь» быть чмошником?
– Ай лов ю мл*дь!! Же тем мл*дь!! Их либе дих мл*дь! – заливался Олег. Во всех смыслах.
Муся, до этого размахивая #каллейдоскопом, как оголтелая, используя его, как подзорную трубу, заткнулась и отошла от их халабуды-корабля. Она, скрестив руки на груди, не без сарказма смотрела на Олежу, продолжающего распинаться в признаниях. Это зрелище радовало даже больше, чем #цветное_кружение #каллейдоскопа.