– Олежа, милый, зачем вы добавляете мат после каждого признания?
– Наверное, что бы не быть размазней и сопляком при этом. – Сказал Олег. – Разве может человек, который так резко и громко рычит «мл*дь» быть чмошником? – сказал Олег.
– Сима – ваша первая любовь, любезный? Ах да, вы же рассказывали мне про Асю...
– А нет никакой разницы!! – кричал Олег и прыгал на месте.
– В смысле?
– Ася и Сима – одно лицо.
Муся, которая тоже до этого было прыгала на месте, замерла на том же самом месте. Вокруг Бегала Такса Мотильда, Которую Все Называли Матильдой. «Это – собака-тирлитака» – говорил Олег.
– Чего? – вырвалось из её рта. – Чего мл*дь?
– Сима – это Ася.
.
.
.
Немая сцена.
.
.
.
Муся офонарела.
.
.
.
Да так, что висящая на стене картина «Падение Помпеи» упала от степени удивления. А потом с другой стены упала картина «Падение Фаэтона», которая задела картину «Падение ангелов», которые, падая, задели «Падение люцифера».
.
.
.
На этом падения не окончились, потому что силы от удивления Бурлескман после откровения Олежи хватило и на картины «Падение Трои» и «Падение Икара».
.
.
.
– Боже, Алежа. Вы же абсолютно поехавший...
– Я же говорил, что лучше нажраться. – Олежу вдруг перекосило, он стал отходить, пятиться назад. Муся тоже стала отходить назад, от этого психа – они стремительно расходились. Олежа при этом показывал куда-то за спину Муси. А она, Бурлескман, думала, что Олежа окончательно сбрендил. Когда Олежа уткнулся в стену, Муся уткнулась в струю плотного вонючего воздуха. Бурлескман увидела, как на её плече льется слюна. Травести подняла голову и закричала...
– ВОЛК!!! ВОЛК!!!
– То же самое!! То же самое!! – Кричал Олег. Он был в таком ступоре, что смог бежать лишь тогда, когда Муся была уже в двери, а посему они застряли, защемив друг друга, и громко орали сами на себя, никто не желал уступать. А ВОЛК тем временем разрушал халабуду.
Наших друзей он не достал, потому что те все же выплюнулись из помещения, и убежали.
– Сюда! – кричал Олежа, забегая в эпистолярий. Муся не заставила себя долго ждать, и, вместе с таксой Мотильдой, забежала в комнату писем.
.
.
.
Черно белая дрожащая камера показывает обнимашки огромного тупорылого детины и рыжей травести, к ним жмется напуганная обделавшаяся такса Мотильда. Двое остальных тоже на грани, что бы обделаться.
Конец съемки.
.
.
.
– Он ушел? Олег! Проверьте, с Мотей!
– Ага. Ищи дураков. – Тут Олег наклонился к Мотильде, которая была в его объятиях, и прошептал:
– Не слушай её, Мотильдочка.
– Ну и шо мы будем тут, вечность сидеть??
– И посидим, если надо.
– Наркоман.
– Дурак.
– Наркоман.
– Дурак.
– Наркоман.
– Дурак.
– Наркоман.
– Дурак.
– Наркоман.
– Дурак.
– Наркоман.
– Дурак.
– Наркоман.
– Дурак.
– Наркоман.
– Дурак.
– Наркоман.
– Дурак.
– Наркоман.
– Дурак.
– Наркоман.
– Дурак. – сказал Олег.
– Наркоман. – сказала Муся.
– Минуту. Это я должен вам говорить «наркоман». – Сказал Олег.
– Какая разница? Вам и это подходит. Хм… Камень, ножницы, бумага? – Муся выставила вперед кулак.