– Может, закроем? Ах да, знаю, знаю. Эти двери открыты для всех.
– Да. Ты же помнишь ту собачку, которая уже доживала? Она не могла скрестись в дверь и громко скулить. А если бы мы открыли дверь...
Борис расхохотался. Затряслись его пшеничные спутанные космы (между прочим – чистые), задрожали желваки на тонкой сухопарой шее. У Бориса была фамилия «Бездомный». Потому что он всегда был такой и был безотцовщиной, а еще – безматерщиной, и когда ему сказали, что нужна все-таки фамилия, а он тогда был уже в осознанном возрасте, Боря так и сказал: пишите бездомным.
– Ну ты и добряк, Олег. А по виду не скажешь.
– А по виду я чудовище. – Олег накинул на Бориса еще один из своих пледов. Бездомные очень любили маяк Олега, и двери сюда им были открыты. В среде бедняков Старой Башни считалось очень хорошим тоном приносить к Олегу больных и замерзающих животных.
– Ну-ну. Будет тебе. Мужик-то и должен быть чуть красивее обезьяны. – Сказал Борис.
– Ладно. – Корешков усмехнулся. – Тебе тепло?
– Ну... терпимо.
– Ща будет еще теплее. – Корешков достал из внутреннего кармана капитанской куртки чекушку водки.
– ЁП!!!! – крикнул Боря и ударил себя по коленкам. Он вскочил с пенька рядом с костром и пошел к старому прямоугольному шкафу, который Олег притащил на первый этаж с целью выкинуть, а потом понял, что его лучше выкинуть на первый этаж. Там, в темном плесневом пространстве шкафа Борис знал – есть рюмки.
– А вот пища с вас. – Сказал Олег.
– Тут же с нами Инвалидыч. Эй, плесень!! – крикнул Боря, повернувшись назад.
Плесень ни бэ, ни мэ.
– Инвалидыч!! – гаркнул Олег. – Спит, сука.
– Нам больше достанется. – Борис дрожащими руками разливал волнующуюся жидкость в невозмутимую плоть рюмок. Да он и взял изначально два. Борис протянул один стакан Олегу, тот сидел с закрытыми глазами и, только почуяв перед собой спиртягу, приоткрыл один глаз. Корешков сказал лениво:
– Жратва.
Борис в момент поставил стакан, подорвался и с разбегу стукнул Инвалидыча по заднице, когда подбежал к стогу сена. Сначала Борис попал в само сено, потом только в Инвалидыча. Похоже, старик плевал на Бориса с высокой горки. Но наш Боря слишком сильно хотел выпить, а для этого нужен был собутыльник, который хотел закусить. А «закусь» была у Ивалидыча. Инвалидыч был по-прежнему ни бэ, ни мэ.
– Где котомка твоя, заблудший брат мой? – Орал Борис. Конечно, он совсем не хотел орать и злится. Он хотел просто напиться, и только поэтому ему приходилось орать на старого и больного человека.
Когда Борис перевернул спящего к стене лицом Инвалидыча, его рука шлепнула Бориса по паху.
– Ах ты, извращенец старый, больно же! – сказал Боря и шлепнул пару раз по лицу своего друга-соню. Ноль внимания. Потом еще, сильнее. Нет, от такого уже бы точно проснулись бы. Любой из смертных.
Смертных.
.
.
.
Смертных?
.
.
.
Проверка пульса, дыхания.
– Да он сдох!! Он мертвый, Олег!
Олег, который втихаря думал отпить грамм 50, подавился каплями белесой субстанции из бутылки, и хотел было встать, но не справился с затекшей ногой, и получилось так, что перекатился к костру. Борис этим временем пустил мочу, растекающуюся по штанине. Когда Олег увидел это, то стал смеяться, а Борис начал рыгать на мокрые пятна мочи, смачивающей брезентовые штаны. Корешков, видя это, засмеялся еще больше. Бориса все так же рвало, с выражением обиды, отвращения и жалости о потере старшего друга, пока он, Борис, не закончил мочиться и блевать и не стал смеяться сам. Корешков смеялся вместе с ним, пока не обернулся назад (Боря показывал пальцем) и не увидел, что костер поджег спину.
Олег вскочил и с криком кинулся к Борису, который отпрыгнул в сторону. Корешков мчался к лавке, на которой стояли ведра с водой. У лавки и валялась куча сена, на которой лежало тело Инвалидыча. По пути Олег поскользнулся на рвоте и упал на сено, которое тут же загорелось. До ведер он так же и не добрался, сено горело быстро, и Олег отпрыгнул на землю. Он стал ерзать по пыльному бетону первого этажа и вроде бы потушил огонь, до прихода Бориса.