– Почему бы и нет.
Камень! Ножницы! Бумага! Раз, два, три!
И вот бумага Муси накрывает камень Олега, тот чертыхается и идет к двери. Перед дверью Олежа останавливается, прижимает ухо к металлу. Тихо. Корешков громко и судорожно глотает слюну, портит воздух, с опаской проворачивается к Мусе в надежде, что она не заметила, но она уже прячет нос в воротник, Олежа смущен и, Что бы Не Дышать Собственным Срамом И Что бы Не Попасть Под Гнев Муси – Выходит.
Никого пока нет. Олежа смелеет и отходит дальше. Сзади, в полумраке Эпистолярия, остается Муся. Олег снова судорожно глотает слюну, креститься, спотыкается об таксу, падает, ушибает себе кисть левой руки. Потом вскакивает, понимает, что его на полу легко застанет ВОЛК.
Но ВОЛКА нет. Весь маяк уже обошел Олежа, и ВОЛКА нет. По крайней мере, в маяке нет. Муся вышла и шла вместе с Олегом. Они проверили даже крышу маяка, где было его светчящееся ночью сердце.
.
.
.
Черно белая дрожащая камера показывает двух перепуганных авантюристов – горбоватого и рыжеватую, они сидят на крыше маяка и смотрят в бинокль.
Конец съемки.
.
.
.
– Олежа, посмотрите на этих идиотов.
– Что смотреть, если вы мне бинокль не даете.
– Но они – все равно идиоты. – На зрачках Муси отражались множество лодок, на которых сидели охваченные эпидемией безумия люди. Лучи жаркого солнца слизывали это зрелище и, проламляясь через оптику бинокля, били в глаза Бурлескман.
– Знать бы, о чем говорят. – Вздохнул Олежа.
– Я знаю. Читаю по губам. Они прославляют меня, то есть, ту бесноватую из психушки, что научила их безумию.
– А не врете ли вы часом, Муся Бурлескман?
– Ни капли. Они говорят, что отлично вот так договорится за то, чего нет, и, когда все верят в это – это самое НЕТ как бы и ДА, а тех, кто много знает, и не верит, нужно просто убить. Посему на меня, и, кстати, на вас, идет охота. Нам нельзя высовываться, разве что в масках.
– Минуту, уважаемая, так все же ходят в масках.
– Значит, это норма. Мой план с вечным карнавалом удался. Нас никто не осудит за маски. Но я все еще не знаю, что нам делать дальше.
– Знаешь, что мне говорила Сима, перед тем, как уйти? Ищи ВОЛКА у ГМГ, Олежа. Ищи его там. – Олежа пристально смотрел в глаза Мусе, его левая часть нижней губы немного подрагивала. Муся тоже смотрела на Олега. Олег же смотрел и на Мусю, и на Мотильду, которая убегала с маяка, держа в зубах несколько писем. Самого Дорогого, Что Было У Олега.
– Муся!! Муся!! – Подорвался и заорал Олег. – Эта падла стащила письма!!! Муся!!! Валим за ней, так и до ГМГ дойдем!!!!!
«Это будет необычное казино».
Это сцена 23.
В ролях:
Почки.
Печень.
Кишки.
ГМГ.
Идеи ГМГ.
Читать: голосом заговорщика-гения. Злого гения.
Все ГМГ сидели в кабинете Берлименко. Описывать кабинет и самих ГМГ нет надобности, вы уже их знаете. А вот занимались ГМГ следующим:
Судовладелец Чално топил кораблик в тазике.
Банкир Нефедов сжигал денюжки зажигалочкой.
Владелец завода Николай Николаевич собрал из деревянных кубиков подобие заводика и разбил его ножкой.
Аптекарь Токарский рвал бинтики и выдавливал таблеточки на пол.
Отец Игнатий как бы ничего не делал и смотрел на это все с тоскою. Тоскоючкою.
А все потому, что ГМГ уже были как бы и не ГМГ. А потому, что любым из них мог стать каждый. Достаточно было договориться с другими про это, и ты уже – главный аптекарь или вообще мэр. Конечно, это не означает, что все ломанулись в ГМГ, но факт остается фактом – на фоне массового безумия понятие о власти встало с ног на голову. ГМГ никогда так сильно не боялись.
А Берлименко сидел и рвал газеточку. В газеточке были освещены события в 7Б – массовое безумие и приток туристов по такому поводу. Капля пота скатывалась со лба мэра. Он, покрасневшими глазами, смотрел на содрогания секундной стрелки на часах. Когда стрелка должна была достигнуть двенадцати, мэр решил толкать свою главную за последнее время, а, возможно, всю жизнь речь.