– Ну и где же тело? – Спросила девушка, паря над потолком в трех метрах от пола.
Виктор рявкнул на карлоту и те привезли тело.
– Вы что там, рукоблудствовали на неё?! – Спросила Аделина и захохотала. БУКи тоже заржали. Они не видели ничего обидного в подколах девушки. Они искренне любили её. И Палец понимал это. Аделину невозможно было не любить. Если, конечно, в твоем сердце (проклятом сердце) не была еще большая любовь. Изначальная, единственная, глубокая. Чистая.
Вы даже не представляете, что значит для Палеца чистая любовь.
Уж поверьте, в чистоте этот человек разбирался.
– Начинаем! – Рявкнул Палец. Точнее, квакнул. БУКи посмеялись бы над ним, если бы не угроза быть побитыми плетью. И карлики таки начали.
Они знали процедуру до мелочей. Палец, под угрозой лишить капель, заставлял отрабатывать процедуру восстановления до мелочей.
Чтобы снизить «лирику» и добавить «физики» Палец во время экспериментов и испытаний запрещал называть БУКам друг друга по имени. Они были Карлик №1 и Карлик №2. Сам этот факт не вызвал у БУК никаких пререканий, им было все равно, как называет их хозяин и как его называть. Пусть хоть С-Ж будет «говно собачье», а Ф. – «сучий потрох». Лишь бы капли давал. И током не бил.
Самого Палеца они тоже ни «Хозяин», ни «Виктор» не называли. Он был «Начлаб». Начальник лаборатории. Не больше, не меньше, субъективность, мы помним, враг ученого.
Аделина так и осталась «Енотом». Палец огромное количество раз запрещал Аделине хохотать, чтобы не злить Раю. Но такое запретить Аделе было не возможно. Тогда он просил хотя бы не хохотать, а смеяться. Но смех Адели, несмотря на то, что сама она утверждала обратное, все равно превращался в канонаду колокольчиков. Пусть и маленьких, фарфоровых, но их там много было в несуществующей груди озорного духа, что звон этот все равно был хохотом. Виктор просил хихикать, но и хихиканье Адели, которая изо всех сил сдерживалась, все равно перерастало в смех, то есть, по большому счету, в хохот.
Вот так-то.
.
.
.
Рая на цепи истошно выла. Палец не находил в себе силы закрыть деверь. Как будто бы это могло обидеть жену…
Аделина уже не хохотала – спряталась где-то в одном из углов.
Черно-белая камера показывает, как ученый лупит карликов-ассистентов плеткой. Они сжались до размера мыши и попрятали головы в капюшону. При этом сам ученый молчит. Ни крика, ни эмоций. Просто спокойно осуществляет наказание. Если бы не цвет пробирок, единственный цветной элемент на экране, лаборатория воспринималась бы как место пыток.
Над зрелищем пролетает чья-то тень: невесомая, с большой копной черных волос…
Конец съемки.
.
.
.
Аделина.
Аделина!
– Аделечка!
Тщетно.
Она не появлялась.
Как не скрипел ненавистным горлом Палец – Аделя оставалась невидимой.
Темнотой в темноте.
Ультразвуком в тишине.
Пылинкой в космосе.
Мыслью.
Воспоминанием.
Но никак не реальностью.
.
.
.
«Не плавь маргарин!» – так она говорила ему тогда. Она всегда говорила это, когда Виктор пускался в удивительное путешествие по своему желудочно-кишечному тракту вниз, и проваливался в бездну прошлого, и говорил, говорил, говорил о прошлом, пока Аделина не затыкала его рот своим. И Виктор отвечал.
.
.
.
Да, и переносился из прошлого в чарующее… никогда. Ни будущего, которое пугает. Ни прошлого, в котором обиды. Ни настоящего, в котором зуд и кашель. В «никогда», где нет ничего, кроме её липких и сладких губ. Но губы эти всего лишь игра. Они не были ненавистным телом. А посему Палец стремился к ним вновь и вновь. Втайне от Раисы, втайне от всех. Даже втайне от себя, от другого себя – беспросветно дремучего, нелюдимого абсолютно.
.
.
.
Аделина не появлялась. Как ни звал её Виктор – все тщетно. Она говорила, что в теле – слишком больно, иногда появляясь на периферии зрения, но всегда быстро исчезая.