.
.
.
И Андрей начал читать письма. В них Аделя и Олег постоянно говорили о любви, о том, что если бабочке отрезать крылья – получится гусеница, что первично – материя или идея, бабочка или гусеница, яйцо, или курица, что слова ИДеаЛ и ИДоЛ – не зря так похожи, что если уж и говорить про бабочку, то там вообще добавляется яйца бабочки и что мы на этой бабочке застряли то, Олежа, а ну прекращинивий!! Что ты, что ты, Аделина, любовь моя, самая родная, Аделиночка!!!!!!!!!
.
.
.
ПИСЬМО ТЫСЯЧА ДВА.
есть вещи, которые словами не выразишь.
Это не совсем так. Когда-то в далеком прошлом слов было так мало, что их не хватало даже для того, чтобы выразить нечто столь простое, как, например: это мой рот, или: это твой рот, и, уж конечно, чтобы спросить: почему мой и твой рот вместе. Сегодняшние люди даже представить себе не могут, сколько понадобилось усилий, чтобы создать все эти слова, но труднее всего, наверное, было понять, что они вообще нужны, потом определиться с обозначением соответствующих им действий и, наконец, что еще и сейчас не совсем понятно, представить себе среднесрочные и долгосрочные последствия определенных действий и определенных слов. В сравнении с этим, вопреки категоричному утверждению, высказанному накануне здравым смыслом, изобретение колеса представляется не более чем случайной удачей, как и открытие закона всемирного тяготения, произошедшее лишь потому, что какое-то яблоко угораздило свалиться прямо на голову Ньютону. Колесо было изобретено и навсегда таким и осталось, в то время как слова, и вышеуказанные, и все другие, пришли в наш мир с туманным и неясным предназначением, являясь фонетическими и морфологическими образованиями, имеющими непостоянный, меняющийся во времени смысл, хотя, благодаря, может быть, ореолу, полученному ими на заре своего рождения, они упорно желают казаться не только самими собой или тем, что составляет их изменчивый смысл, но еще и бессмертными, неистребимыми, вечными, в зависимости от вкусов того, кто берется их классифицировать. Это их врожденное свойство, с которым они не могут и не умеют бороться, приводит с течением времени к серьезнейшей и, возможно, неразрешимой проблеме в сфере коммуникации, как коллективной, всеобщей, так и происходящей между двумя людьми, к чудовищной неразберихе, когда слова желают присваивать себе то, что раньше они, более или менее удачно, пытались выразить, и вот разразился, я тебя знаю, маска, оглушительный карнавальный звон и грохот пустых консервных банок, на них еще красуются этикетки, а внутри пусто, в лучшем случае можно еще различить остатки запаха пищи, предназначенной телу или душе, некогда хранившейся в них.
.
.
.
.
.
Черно-белая камера показывает, как травести без парика зачитывается письмами, а потом вдруг поднимает голову. На лице у него – страх и испуг. Впервые в записи появляется звук – скрипят половицы, идут.
Камера показывает тень в дверном проеме и прятки травести. В комнату входит огромный горбоватый дитина, шатается к письменному столу, плачет, смотрит письма. Такие же огромные, но не горбоватые, а удивительно прямые, как слюни слезы капают в его носа на пергамент писем и марки с картинами эрмитажа на них. Эрмитаж светиться яркими вкраплениями.
За спиной у него – пробирается и медленно крадется травести.
Конец съемки.
.
.
.
Андрей бежал так, насколько можно было ускоряться, не лопнув при этом от разрыва сердца и легких.
Во-первых, все письма были написаны корявым, размашистым, огромным, горбоватым, но самое главное – одним почерком.
Во-вторых – последнее прочитанное письмо, как и две сотни писем до него имело одну особенность – оно полностью состояло из вырезки из книги писателя Сарамого Жозе.
Видимо, под конец болезнь уже совсем доконала Олега. Если его вообще звали Олег.