Непонятно только, к кому обращался арлекин. Ведь все не только замерли, они еще и ничего не видели, ничего не слышали и ничего не говорили. Но к кому-то он обращался?
Совершенно не понятно. И кто сейчас читает эти строки? Кто пишет их?
Беда – не разобраться.
Но ведь они звучат, а значит – существуют, пусть только лишь для Вас, а, кстати, для кого это «вас»?
.
.
.
Вышла неразбериха. Суматоха. Непонятка. Абсурд. Хаос, что ли. Но не стоит переживать. Нет ничего полезнее хаоса. Видите ли, вглядываясь в абсурд, каждый из нас показывает одну простую вещь: насколько в нас сильно желание быть разумным. А что есть это желание, как не стремление найти суть, смысл и прок? А посему тот, кто видит в хаосе бред, кто видит в нем лишь #цветное_кружение непонятного #балагана, #оголтело доказывающего #нереальность_происходящего – иными словами, безсмыслицу – и сам не наделен интеллектом. Видите ли – куда бы мы не смотрели, все равно видим себя. А посему только встреча с абсурдом делает из нас разумного человека.
Иногда желание докапаться до сути всуматохе окружающих мыслей приводит к тому, что… что-то в этом получается.
Вот, например, Лев… Всю жизнь он хотел быть патологоанатомом. Да не судьба – начал мечтать об материализации мысли. Из идеологизма в материализм, так сказать.
Вот, например, Виктор… Всю жизнь он мечтал стать врачем-хирургом. Да вот незадача: начал мечтать о записи мыслей на пленку. Из идеологизма в материализм, так сказать.
Вот например, Стас Тык. Это потом он стал психиатром… А стал химиком – научился с помошью записанной жидкости включать машину Льва и переносить информацию в реальность.
К слову, Виктор и Лев тоже добились своего. Вот и получилась вся эта канитель…
«Без морали».
Это была сцена 36.
В ролях:
Фрик Аделина.
Андрей Василевич, маленький.
Евреи.
Труп Авраама.
Куча старых, толстых, злобных тетенек.
Вороны.
Лошади.
Прожектор.
Как это все совмещается? Так читайте, голосом игривым, игривым, наплевать на похороны, веселым, наплевать на этих евреев, на их плач, на это утро, на лошадей, на мостовую, в конце концов!
Утро. Улица. Евреи. Смеются. Гроб. Процессия. Лошади. Мостовая. Смеются громко, громче оркестра, играющего похоронный марш, громче ржания лощадей. На стене надпись. «Мораль умер».
Эти буквы зияли кровавой краснотой, словно сыпь на белесой, болезненного цвета краске стены. Под нею, надписью, другая: «Бог умер». И подпись хулигана, так смело оставив сию надпись: А. Мораль.
Над нею была еще одна надпись. «Мораль умер. Бог».
Над нею, повторялось: «Бог умер. А. Мораль».
Однако нужно оставить должное Богу – умер все-таки старик Авраам Мораль, пусть речь и не о нем, а о женщине, пришедшей проводить его в последний путь.
Крупными красно-черными буквами старик Мораль завещал: на похоранах ржать. Смеятся, смеяться, и еще раз смеяться. Как оголтелые. Кто не смеется, того стрелять. И в конце, тоже красно-черными буквами: «Смерть – не повод грустить, даже если умер Мораль».
Все родственники знали об этом, думали – передумает старик. Ведь он был настолько не постоянен, что даже решил написать новое завещание, где изменил только одну фразу. Вместо: «смерть – не повод грустить, даже если умер Мораль», он написал «смерть – не повод грустить, особенно, если умер Мораль». Вот такой он бы лне постоянный, у него даже заканчивалась черная ручка, и он брал красную, через пару букв у него заканчивалась красная и он брал черную, которая вроде бы, засохла, но потом оказывалось, что нет, и он продолжал писать черной, что бы через пару букв снова взять красную.