Тут есть своя логика. Вполне себе логичная.
Если ты мысли воспринимаешь как нечто объемное, нечто, с чем можно действовать, работать как каменотес с камнем или портной с тканью – то это играет против тебя. Потому что есть тело.
Ничего сложного: мысли тянут в прекрасный, совершенный, лучший, самый красивый мир абстракций, формул, понятий, игр. А потом мысли по какому-то дьявольскому замыслу оказываются зажаты телом.
Тело это границы, и ничего так не мешает мысли, как выстраивание границ, физических. Ты либо погружен в прекрасный мир абстракций, формул, понятий, игр, либо тебе приходится концентрироваться в теле и выстраивать в себе границы. Чтобы не обидели хулиганы. Чтобы не смеялись на работе, обзывая рассеянным. Чтобы родители не мешали своей лаской, строгостью или назиданиями. Что бы никто не тебя не кашлял. Мешает чужой кашель мыслям. Мешают чужие прикосновения мыслям. Любые прикосновения. Любые прикосновения других тел. Другие тела мешают мыслям. Другие тела вынуждают выстраивать границы. Другие тела мешают превращаться в поток сознания. Свое тело – тоже. Оно отвлекает своими позывами. Оно впускает в чистое сознание слова других тел, а ничего так не омрачает абстракции, прекрасные умозаключения, как чужие голоса других тел.
Урод.
Тело это якорь.
Тут есть своя логика. Вполне себе логичная.
Весь мир для Виктора Палеца был связан. Одного предмета для него не существовало. Существовали сразу множество понятий одного и того же предмета, все ситуации, где он встречался с Виктором. Ассоциации, ассоциации, ассоциации. Так вот – тело, так или иначе, ранило разум. Любое прикосновение, любой контакт с иным телом нес отвращение. Палец не знал, почему. Но догадывался, как будто бы кто-то во сне шептал ему, капая на веки красными и черными каплями: «прикосновение есть попрание границ, призыв к выживанию. Это то, что мешает мысли быть чистой. Это – телесное. Оно грязно лишь потому, что требует концентрации, разрушающей мысль». И в то же время неумение концентрироваться и волей отпугивать другие тела чревато ранениями чужой плотью, чего Виктор не переносил. Нигде и не от кого. Никаких прикосновений, оставьте меня в покое, черт бы вас побрал!!!
– Оставьте меня в покое, черт!! – крикнул Виктор. Он сидел в своем инвалидном кресле напротив стены логова и стукнул левой культей и правым кулаком по желтовато-зеленой краске, которой были выкрашены все комнаты землянки-логова.
Урод.
Палец никогда не матерился. Разве что «Черт!». Это для него было самое суровое проклятье. Да и голос-то он не повышал, разве что в особых случаях.
Никаких прикосновений. Границы – это война, агрессия, напряжение. Виктор этого не понимал, не хотел, не желал. Его стареющий организм был проклят самим собой. Палец был из тех, кто выкидывал зеркала. Из тех, кто зеркалам тела предпочитал зеркала души, будь то книга или просто голос, речь.
Ласки для него были, увы, таким же попранием границ и такой же агрессией, в конечном итоге.
Урод.
Палец снова ударил по краске, трещины которой превратились в островки голой шпаклевки. Шелуха старой покраски обожгла кожу и пала вниз, на грязный голый пол, от которого веяло прохладой. Обрубок левой руки заныл. Стало чуть легче.
Урод.
Буйство ассоциативного мышления Палеца работало против него же. Прикосновения не уходили. Удары не уходили. Чужое дыхание не уходило. Другие тела оставались на теле, ненавистном, мешающем думать собрании живой материи.
Урод.
Слишком сильно сковывала мысль телесная оболочка. Вместо того, что бы наслаждаться мышлением, Палец погрязал в ощущениях, и границы явно были прорваны, отчего Виктор чувствовал себя утратившим целостность. Патологическая брезгливость и отвержение физического не находили лекарства.
Палец не лечился. Он сам был врачом. Он лечил других. Ирония порой бывает очень страшной.
Но были воспоминания, которые возвышали дух над телом. Виктор боролся с ощущениями созерцанием. Он лепил фотографии, газеты, страницы из книг на стены, шкафы и столешницы. Вся мебель в этих воспоминаниях.
В основном, на фотографиях был он и девушка, чернявая, с холодной серой сталью в глазах. Они не обнимались, но нежно смотрели друг на друга. Всегда. Иногда на фотографиях можно было увидеть, как они вытягивают друг к дружке ладони, едва прикасаясь подушечками пальцев. На некоторых фотографиях было другое: лицо к лицу стояли Виктор и чернявая девушка. Расстояние между их носами и губами было незначительным, не более сантиметра. Палец вспоминал эти моменты, когда напротив его синих глаз были коричневые глаза Раисы. С той девушкой они менялись запахами, взглядами, намеком на близость, лишенными агрессии ощущениями.