Никогда не целовались. Никогда не занимались сексом. Только любовью.
Уроды.
Пока агрессия не вторглась в их мир. Навязчивой мыслью этот больно бьющий факт прошелся дрожью по спине:
Пока агрессия не вторглась в их мир.
Пока агрессия не вторглась в их мир.
Пока агрессия не вторглась в их мир.
Пока агрессия не вторглась в их мир.
Пока агрессия не вторглась в их мир.
Пока агрессия не вторглась в их мир.
Пока агрессия не вторглась в их мир.
Пока агрессия не вторглась в их мир.
Палец открыл глаза, вздрогнул – рядом была она.
Уродка.
– Пошла отсюда! – крикнул Виктор. – Пошла!
Рая задрожала, губа её упала вниз, потянув все остальные мышцы лица, как будто бы женщина хотела скинуть его, чтобы не травмировать Палеца. Рая заскулила, а Виктор поднял вверх электрошокер.
– На стол, быстро! Быстро!!
Раиса Палеца послушалась. Она сама забралась на стол. Сама Рая зафиксировала руки – еще давно Виктор придумал такую систему для того, чтобы приковать Раису к столу для процедур: как только Рая засовывала руки между двумя половинами браслета и давила вниз, замок открывался, и металлические полубраслеты делали полукруг и смыкались сверху раисыного запястья. Обратно Рая всегда возвращалась после наркоза – Палец мог даже одной рукой открыть браслет, не рискуя тем, что Рая на него набросится.
– Препарат 24/45-67. – продиктовал себе Палец, записывая новую анкету той бормотухи, что была в шприце рядом с предплечьем Раи. Он колол её уже десять лет. Он перевел десятки тысяч мышей, пробуя на них. Он подсадил всех бомжей на свой наркотик (синтезировать его оказалось в миллионы раз легче, чем лекарство), чтобы они за долги и за новую дозу давали ему вкалывать прототипы разрабатываемого препарата. Многие дохли, многие болели. Одно точно – лекарство не годилось для человека, ибо с болезнью убивало и здоровье. Будто бы здоровье расценивалось как дорогущий кредит, взяв который все равно заплатишь жизнью. Либо многие лета болезни, либо маленькая, но здоровая жизнь.
Позволить себе решать за Раю Виктор не мог. Посему продолжал искать. Рая все деградировала, полнела, стала вонять ацетоном, забывала человеческую речь. Все, что осталось – это любовь к Виктору, усиленная многократно, уродливая, слишком похотливая для такого сумасшедшего эстета.
Сначала Палец сделал Рае капельницу. Только лишь для того, чтобы рассеять прошлую инъекцию. Сжечь ее в крови. Рая тихо зарычала – по вене пошло малоприятное жжение.
– Терпи Рай, терпи. – Прошептал Палец. По щекам урода текли слезы. Видеть это он не мог, но понимать, что бессилен перед болезнью – не мог еще больше.
Перед болезнью!
Он, гениальный врач! Бессилен!
Нет, не мог Палец смириться с этим. Не мог.
Смешивать препараты было нельзя. Один раз Рая чуть не умерла. Нет, слишком большая ошибка. Нельзя было допустить такое. Иногда Палец об этом и подумывал, что бы убить Раю. Но это означало бы сдаться. Проиграть главный вызов своей жизни. Тут тоже все дело было в границах – обстоятельства должны были быть вокруг, но не внутри. Нет, он не сдастся и вылечит её. Несмотря ни на что.
Этот препарат хорошо себя зарекомендовал с крысами и собаками. С людьми немного хуже.
Палец опробовал его на двух бездомных. Борюсик, с говорящей фамилией Бездомный, принял лекарство хорошо. Будучи насквозь пропитым алкоголиком и наркоманом, его организм воспринял такой химический стресс из шприца Палеца на ура. Второй мужик, тоже бродяга из здешних мест, с еще более говорящим прозвищем Инвалидыч – заболел. Пришлось срочно очищать его кровь. Вроде, ушел живой.
Инвалидыч тоже был алкоголик и тоже сидел на каплях Палеца. Но Борюсику было до тридцати. Инвалидыч возрастом был как Палец и Рая, за пятьдесят. Как воспримет больной и стареющий организм Раи новый препарат, учитывая постоянные пичканья её вен всякими лекарствами, Палец не знал.