Черно-белая дрожащая камера идет помехами, за которыми мы видим девочку в голубом платьице, с рыжими волосиками, в чулочках и туфельках. Девочка стоит перед лесом. Дубы и тополя, еще пока редкие и не смелые, трепетают от ветра, ровно как и платье девочки. От экрана веет холодом, пока камера не зашаталась и мы увидели девочку спереди.
Ну и взгляд.
Ну и взгляд, мать вашу.
Боже, уберите это!
Перед девочкой блестит металлом нож. Девочке не холодно. Нож – кухонный.
– О, это потрясающе, что все встало на свои места, перед тем, как я тебя сожру!! – Заржал Лев, но тут же подавился. Сзади стоял его брат близнец, и душил его женским чулком, который взял с комода.
– Олег! – Закричала Муся (это была уже она). – Давай! Души его! Аплодисменты! – Андрей по привычке пожелал сомкнуть руки, хлопнуть ими, но вспомнил, что прикован и остановился. Самое интересное, что только сейчас Василевич понял, что кандалы, которые должны сдерживать его, не выполняют своей работы – их диаметр гораздо шире рук Василевича. У Андрея еще никогда не бвло такой надежды, веры, любви. Казалось, что его живот взорвется сейчас от счастья. Но это длилось недолго, ибо уже в следующую секунду Андрей понял, что освободится мало – нужно убежать.
Черно-белая камера идет помехами и показывает потасовку двух огромных горбоватых увальней. Один душит второго чулком, второй старается вырваться. Неожиданно у него получается, и все меняется. Теперь уже второй душит первого чулком.
Конец съемки.
Желая помочь, Муся подбежала ко Льву и ударила того зеркалом с золотой рамой. Тщетно. Потом Муся взяла ящик из комода и ударила уже им. В ход затем пошел второй и третий ящик, потом – четвертый. Когда ящики кончились, Муся схватила аквариум и разбила его об спину Льва. Это не помогло и Муся чхватила телевизор, который показывал, как травести лупит предметами интерьера сцены горбоватого маньяка, и ударила им.
Попутно удару раздался выстрел, Лев упал, Олежа тут же вскочил и начал откашливаться.
– Виктор! – Крикнула Муся, когда стало понятно, что Лев ушел в небытие. Там же, где раньше висело зеркало в золотой раме и стоял телевизор на трех ногах, был Виктор, сжимающих в руке ружье. Наконец-то оно выстрелило. – Вы же умерли!
– Не умер, а потерял сознание. А вот Лев, наконец-то, покинул нас. – Сказал Палец. Олежа все еще откашливался.
– Олежа, любезный, как это понимать. – Сказала Муся. – У вас то шрам справа. Я вас за злого близнеца приняла.
– Что тут понимать, мать вашу? – хрипел Олег. – Я Аделине почку правую отдал. Правую!! А срослись мы ногами! – И Олег, приспустив штаны, показал шрам на левой ноге.
– Все верно. – Сказал Виктор. – Олежа добрый близнец.
– Неужели мама отправила тебя на чердак только потому, что ты – дыбил? – спросила Муся.
– Да. – Почесал репу Олежа. – Сделала меня из-за этого злым.
– Но ведь это совсем разные понятия! – Крикнула Муся. Виктор покатился куда-то за кулисы. – Эй, вы куда!
Палец промолчал. Он «споткнулся» о непонятный камушек, колесо резко приподнялось и так же опустилось. Но Виктор не перевернулся. Просто чертыхнулся и дальше покатился. Начала играть непонятно откуда взявшаяся мелодия, такую играют тогда, когда спектакль заканчивается.
– Олежа, Олежа! Ловите Виктора, а то он уходит куда-то! – Говорила Муся. Она забралась Олегу на шею и начала дергать за уши.
– Вы – чудовище, Андрей. Я только что задыхался, а вы мне – на шею!
Олежа ничуть не обиделся. Так они и пошли, вслед за Виктором, за кулисы.
Так И Зазвучало Снова: Олежа, Какой Же Вы ДЫбил, Любезный.
Так Смеялось Небо Над Травести Одним И Над Детиной Огромезным.
Так Цветное Кружение Многоликой Рукою Убивает Свечение У Тебя За Душою.
Так Толпа Оголтелая Злым Балаганом Ставит Шрамы Тебе Словом Поганым.